Сочинения полностью

Милый друг Евгений, слава богу, последнее письмо твое и Муханова успокоили меня: письма мои стали доходить до тебя. Пишу тебе о деле — слушай. Настоящий издатель твоих сочинений¹ тот же, кто и Пушкина: Плетнев. Лучше корректора трудно найти. Во всей «Эде» значительная ошибка: «когда смятешь ты, вьюга»². Четыре стиха, которые тебе кажутся очень нужными для смысла, выкинула цензура³. Мы советовались с Жуковским и прочими братьями, и нам до сих пор кажется, что без них смысл не теряется, напротив, видно намерение автора дать читателю самому вообразить соблазнительную сцену всей поэмы. Ты пишешь, что «Эда» хорошо расходится в Москве. Мы этого не видим. С самого начала послано туда сто экземпляров и до сих пор более не требуют. В Петербурге она живее идет, но появление полных сочинений даст ей настоящий ход. «Монах» и «Смерть Андре Шенье»⁴ перебесили нашу цензуру, она совсем готовую книжку⁵, остановила и принудила нас перепечатать по ее воле листок «Пиров». Напрасно мы хотели поставить точки или сказать: «Оно и блещет, и кипит, Как дерзкий ум не терпит плена». Нет. На все наши просьбы суровый отказ был ответом. Взгляни на свой экземпляр, потряси его, листок этот выпадет. Ты не понял двадцати процентов. Это не за напечатание платится, а за продажу, и не одному Сленину, а всем книгопродавцам московским и петербургским. Никто этого не избегает, и московские еще недовольны, им бы хотелось получать более, так Ширяев объявил свое мнение Пришли поскорее свои тетради⁶. Нужно очень спешить изданием.

Через неделю получишь «Цветы»⁷, Дашков задержал их до сих пор. Переписывался с Одессой⁸ и ленился. Зато высидел большую и прекрасную статью⁹. Дела собственно мои идут вот как: в хозяйственном быту не нуждаемся и не боимся нуждаться; но свадебные издержки посадили меня в долг около пяти тысяч. Скорая присылка твоих стихов в три месяца избавит меня от оного и доставит тебе столько же на прожиток. Я ни копейки не брал еще с «Эды». Пускай копится. Ежели приедешь к нам, увидишь во мне хорошего твоего управителя. Сонинька кланяется тебе. Прощай, мой друг, обнимаю тебя. Нет места более писать.

Длв.

7 апреля 1826 г. Петербург

Милый Пушкин, посылаю тебе и Прасковье Александровне насилу расцветшие «Северные цветы». Желаю, чтоб они тебе показались. Я было выпросивши у тебя позволение напечатать отрывок об Овидии¹, хотел поместить к нему картинку: да что делать с нашими скотами академиками? Ни один не мог сделать что-нибудь сносное. С досады наш Дельвиг бросился к Григоровичу, уговорил его написать статью о русских художниках и велел гравировать с пяти русских хороших картин². Граверы сделали сколько могли, к будущему году жду от них еще большего. Пора им привыкнуть к альманачному вкусу! К будущему году надеюсь на тебя, как на каменную стену, надеюсь лично от тебя получить лучшие цветы для моего парника или теплицы. От Баратынского тоже. Деньги твои я взял, как хороший министр финансов, то есть назначил Плетневу источник уплаты: я купил у Баратынского «Эду» и его «Сочинения», и «Эда», продаваясь, в скором времени погасит совершенно мой долг. Живи, душа моя, надеждами дальными и высокими, трудись для просвещенных внуков; надежды же близкие, земные, оставь на старания друзей твоих и доброй матери твоей. Они очень исполнимы, но еще не теперь. Дождись коронации, тогда можно будет просить царя, тогда можно от него ждать для тебя новой жизни. Дай бог только, чтоб она полезна была для твоей поэзии. Прощай, обнимаю тебя.

7-го апреля.

Жена моя тебе кланяется и благодарит за поздравление. Еще прощай.

11 апреля 1826 г. Петербург

Любезнейший князь Петр Андреевич. Очень виноват перед вами; но более меня виноваты обстоятельства. Я ждал каждую неделю окончание моего альманаха и насилу дождался. Вы, я думаю, уже получили его. Очень благодарен за ваши прекрасные цветы и жалею, что не мог всех поместить, особливо «Коляску»¹. Она уже была напечатана с маленьким пропуском; но после 14-го числа совершенно выкинута цензорами, и все за такую безделицу, какую вы никак не отгадаете, ежели бы я вам не сказал. Стих: что я не подлежу аресту и воздушные кесари испортили все дело. Что прикажете писать после этого? Но, говорят, мы скоро получим Цензурный кодекс². Как бы он строг ни был, все мы будем подчинены закону положительному, а не капризу произвольному г-на цензора. Надеюсь, вы не оставите меня и на следующий год и подарите новыми вашими произведениями. Булгарин очень смешон, ему хочется показать, что он не совсем понял Семь пятниц на неделе ³ и скрепя сердце хвалит их. Будьте здоровы, пишите более. Сколько бы вы ни написали, вас всё будут читать много.

Прощайте, любите вашего

Дельвига.

11 апреля 1826 года.

14 апреля 1826 г. Петербург