«В кущу ко мне, пастухи и пастушки! В кущу скорее,Старцы и жены, годами согбенные! К чуду вас кличу!Боги благие меня, презренного девой жестокой,Дивно возвысили! Слабые взоры мои усладилисьСветлым, небесным видением! Персты мои совершили,Смертные, дело бессмертное! Зов мой услышьте, бегитеВ кущу ко мне, пастухи и пастушки! В кущу скорее,Старцы и жены, годами согбенные! К чуду вас кличу!»Так по холмам и долинам бегал и голосом звонкимКликал мирно пасущих стада пастухов ионийскихЛикидас юный, из розовой глины творивший искусноЧаши, амфоры и урны печальные, именем славный,Пламенным сердцем несчастный! Любовь без раздела — несчастье!Ликидас, всеми любимый, был презрен единой пастушкой,Злою Харитой, которою он безрассудно пленился!«Образ Хариты! Харита живая! Харита из глины!» —Разом вскричали вбежавшие в кущу. Крики слилисяВ радостный вой, восходящий до неба, и в узкие двери,Словно река, пастухи потекли, толпа за толпою.«Други, раздайтесь! — им Ликидас молвил.— Так, образ Хариты,Девы жестокой, вы видите! Боги сей подвиг великийМне помогли совершить и глину простую в небесныйОблик одели, но в прочности ей отказали! Раздайтесь,Други, молю вас! Может иной, в тесноте продираясь,Вдруг без намеренья ринуться прямо на лик сей и глинуСмять и меня еще в злейшую долю повергнуть! Садитесь,Крайние, вы же все замолчите, вам чудо скажу я!Много дней и ночей, томим безнадежной любовью,Сна не знал я, пищи не брал и дела не делал.Словно призрак печальный, людей убегая, блуждал яВдоль по пустынному брегу морскому; слушал стенаньеВолн и им отвечал неутешным рыданием. НынчеНочью — как и когда, не припомню — упал на песок я,Смолк и забылся. К утру, чувствую, теплой рукоюКто-то плечо мое тронул и будит меня, и приятноНа ухо шепчет: «Ликидас, встань! Подкрепи себя пищей,В кущу иди и за дело примися! Что сотворишь ты,Вечной Киприде в дар принеси: уврачует богиняСердце недужное!» Взоры я поднял — напрасно! Поднялся —Нет никого ни вблизи, ни вдали! Но советы благиеВ сердце запали послушное: в кущу иду я и глинуМну и, мягкий кусок отделивши, на круг повергаю;Сел я, не зная, что делать; по глыбе послушной без мыслейПальцы блуждают, глаза не смотрят за ними, а сердце —Сердце далеко, на гордость Хариты, несчастное, ропщет!Вдруг, как лучом неожиданным в бурю, меня поразилоЧто-то знакомое, я встрепенулся, и сердце забилось.Боги! на глине я вижу очерк прямой и чудесныйЛба и носа прекрасной Хариты, дивно похожий!Вижу: и кудри густые, кругом завиваясь, повисли;Место для глаз уж назначено, пальцы ж трудятся добратьсяВ мякоти чудной до уст говорливых! С этого мигаЯ не знаю, что было со мною! Пламя, не сердце,Билось во мне, и не в персях, а в целом разлитое теле,С темя до ног! И руки мои, и глина, и куща,Дивно блистая, вертелись! Лишь помню: прекрасный младенецСтрелкой златою по глине сверкал, придавая то гордостьСветлому лбу, то понятливость взгляду, то роскошь ланитам.Кончил улыбкой, улыбкой заманчиво-сладкой! Свершилось!С места восстал я, закрыл рукою глаза, а другою —Кудри свои захватил и подернул: хотел я скорееБоль почувствовать, все ли живу я, узнать! — «СовершилосьСмертным бессмертное! — голос священный внезапно раздался.—Эрмий, раскуй Промефея! Старец, утешься меж славныхТеней! Небесный огонь не вотще похище́н был тобою!Пользой твое святотатство изгладилось! Ты же, мгновенной,Бренной красе даровавший бессмертье, взглянь, как потомкамПоздним твоим представятся боги в нетленном сияньи,Камень простой искусством твоим оживить в их подобьи,Смертных красой к небесам восхищать и о Зевсе глаголать!»Где я? Стрела прорезала небо! Олимп предо мною!Феб-Аполлон, это ты, это ты! Тетива еще стонет,Взор за стрелой еще следует, славой чело и ланитыБлещут; лишь длань успокоилась, смерть со стрелою пустивши!Мне ли пред вами стоять, о бессмертные боги! КолениГнутся, паду! Тебе я сей лик приношу, Киферея,Дивно из моря исшедшая в радость бессмертным и смертным!Слепну! Узрел я Зевеса с Горгоной на длани могучей!Кудри, как полные грозды, венчают главу золотую,В легком наклоне покрывшую вечный Олимп и всю землю!»Между 1825 и 1829
