Парень-извозчик в дороге продрог,Крепко продрог, тяжело занемог.В грязной избе он на печке лежит,Горло распухло, чуть-чуть говорит.Ноет душа от тяжелой тоски:Пашни родные куда далеки!Как на чужой стороне умереть!Хоть бы на мать, на отца поглядеть!..В горе товарищи держат совет:«Ну-ка умрет, — попадем мы в ответ!Из дому паспортов не взяли мы —Ну-ка умрет, — не уйдем от тюрьмы!»Дворник встревожен, священника ждет:Медленным шагом священник идет.Встали извозчики, встал и больной;Свечка горит пред иконой святой,Белая скатерть на стол постлана,В душной избе тишина, тишина...Кончил молитву священник седой,Вышли извозчики за дверь толпой.Парень шатается, дышит с трудом,Старец стоит недвижим со крестом.«Страшен суд божий! покайся, мой сын!Бог тебя слышит да я лишь один...»«Батюшка!.. грешен!..» — больной простонал,Пал на колени и громко рыдал.Грешника старец во всем разрешил,Крови и плоти святой приобщил,Сел, написал: вот такой приобщен.Дворнику легче: исполнен закон.Полночь. Все в доме уснули давно.В душной избе, как в могиле, темно.Скупо в углу рукомойник течет,Капля за каплею звук издает.Мерно кузнечик кует в тишине,Кто-то невнятно бормочет во сне.Ветер печально поет под окном,Воет-голосит, господь весть по ком.Тошно впотьмах одному мужику:Сны-вещуны навевают тоску.С жесткой постели в раздумьи он встал,Ощупью печь и лучину сыскал,Красное пламя из угля добыл,Ярко больному лицо осветил.Тих он лежит, на лице доброта,Впалые щеки белее холста.Свесились кудри, открыты глаза,В мертвых глазах не обсохла слеза.Вздрогнул извозчик. «Ну вот, дождались!»Дворника будит: «Проснись-подымись!»— «Что там?» — «Товарищ наш мертвый лежит...»Дворник вскочил, как безумный глядит...«Ох, попадете, ребята, в беду!Вы попадете, и я попаду!Как это паспортов, как не иметь!Знаешь, начальство... не станет жалеть!..»Вдруг у него на душе отлегло.«Тсс... далеко ли, брат, ваше село?»— «Верст этак двести... не близко, родной!»— «Нечего мешкать! ступайте домой!Мертвого можно одеть-снарядить,В сани ввалить да веретьем покрыть;Подле села его выньте на свет:Умер дорогою — вот и ответ!»Думает-шепчет проснувшийся люд.Ехать не радость, не радость и суд.Помочи, видно, тут нечего ждать...Быть тому так, что покойника взять.Белеет снег в степи глухой,Стоит на ней ковыль сухой;Ковыль сухой и стар и сед,Блестит на нем мороза след.Простор и сон, могильный сон,Туман, что дым, со всех сторон,А глубь небес в огнях горит;Вкруг месяца кольцо лежит;Звезда звезде приветы шлет,Холодный свет на землю льет.В степи глухой обоз скрипит;Передний конь идет-храпит.Продрог мужик, глядит на снег,С ума нейдет в селе ночлег,В своем селе он сон найдет,Теперь его всё страх берет:Мертвец за ним в санях лежит,Живому степь бедой грозит.Мелькнула тень, зашла вперед,Растет седой и речь ведет:«Мертвец в санях! мертвец в санях!..»Вскочил мужик, на сердце страх,По телу дрожь, тоска в груди...«Товарищи! сюда иди!Эй, дядя Петр! мертвец встает!Мертвец встает, ко мне идет!»Извозчики на клич бегут,О чуде речь в степи ведут.Блестит ковыль, сквозь чуткий сонЛюдскую речь подслушал он...Вот уж покойник в родимом селе.Убран, лежит на дубовом столе.Мать к мертвецу припадает на грудь:«Сокол мой ясный, скажи что-нибудь!Как без тебя мне свой век коротать,Горькое горе встречать-провожать!..»«Полно, старуха! — ей муж говорит, —Полно, касатка!» — и плачет навзрыд.Чу! Колокольчик звенит и поет,Ближе и ближе — и смолк у ворот.Грозный чиновник в избушку спешит,Дверь отворил, на пороге кричит:«Эй, старшина! понятых собери!Слышишь, каналья? да живо, смотри!..»Всё он проведал, про всё разузнал,Доктора взял и на суд прискакал.Труп обнажили. И вот, второпях,В фартуке белом, в зеленых очках,По локоть доктор рукав завернул,Острою сталью над трупом сверкнул.Вскрикнула мать: «Не дадим, не дадим!Сын это мой! Не ругайся над ним!Сжалься, родной! Отступись — отойди!Мать свою вспомни... во грех не входи!..»— «Вывести бабу!» — чиновник сказал.Доктор на трупе пятно отыскал.Бедным извозчикам сделан допрос,Обнял их ужас — и кто что понес...Жаль вас, родимые! Жаль, соколы!«Эй, старшина! Подавай кандалы!»1858
