— В деревне одного помещика. Учил его ротозея-сынишку первым четырем правилам арифметики. Ну, душа моя, помещик! Представь себе откормленного на убой быка, с черными щетинистыми усами, с угреватым расплывшимся лицом, — вот его портрет. Чем, ты думаешь, он занимается? Лежит на мягком диване, в вязаной красной ермолке, в шелковом халате, в пестрых туфлях, и насвистывает разные марши. «Гришка! Подай трубку!..» Заметь: стол стоит у его изголовья, на столе табак и трубка. Чего бы, кажется, кричать? Этот Гришка до того загнан и запуган, что совсем почти потерял дар слова и движется с потупленною головою и унылым лицом, как живая кукла. Такой проклятый бык, ни одного журнала не выписывает! Дочка у него тоже замечательное в своем роде создание: раздавит кто-нибудь при ней муху — она чуть не падает в обморок; увидит на своем платье козявку — поднимает крик. Однажды вечером влетел в комнату жук. Барышня взвизгнула. Сенные девки, с вениками и с полотенцами в руках, начали метаться из угла в угол за бедным насекомым. Наконец победа была одержана: жук вылетел в окно. Барышня приняла лавровишневых капель и легла в постель. В доме все притаило дыхание; даже бык на некоторое время перестал насвистывать свои марши.
— Ну что ж, ты не поссорился с ними?
— Нет, выдержал. А солоно было! На первых порах барину угодно было посылать меня за водой. «Молодой человек, принесите-ка мне воды!» Я ограничивался тем, что передавал его приказания в переднюю: «Григорий! барин требует воды». Или: «Молодой человек, набейте-ка мне трубку!» Я опять отправлялся в переднюю: «Григорий! барин требует трубку». И тому подобное. С этого времени барская спесь перестала рассчитывать на мою холопскую услужливость. Однажды я читал стихотворения Шенье, Одно из них произвело на меня такое впечатление, что я позабылся и сказал вслух: «Что это за прелесть!» — «Чем вы восхищаетесь?» — спросила меня слабонервная барышня. Я показал ей прочитанные мною строки. «В самом деле очень мило». — «Переведи, Наташа, по-русски, — промычал бык, — я послушаю». Наташа попробовала перевести и не смогла. «А ну-ка вы, господин учитель». Я перевел. Бык взбесился. «Как, черт возьми! Какой-нибудь кут... (он хотел сказать: кутейник, — но поправился), какой-нибудь молодой человек, учившийся на медные деньги, свободно владеет французским языком, а у нас пять лет жила француженка, и ты не можешь перевести стихотворения, — а?.. После этого пусть дьявол возьмет всех ваших гувернанток! Вот что!..» Барышня долго на меня дулась за то, что я будто бы хотел порисоваться перед ее папашею... — Нет ли у тебя чего-нибудь покурить?
— Ничего нет. Ты знаешь, я почти не курю.
— Скупишься, душа моя, — это скверно!
— Что ж делать! Батюшка и без того жалуется на большие расходы. Поздравь меня, Яблочкин; я буду жить у нашего профессора К.
— Будто? Ты не шутишь?
— Нисколько. Так угодно моему батюшке.
— Жаль, верно, старик твой еще не утратил раболепного уважения к бурсе и думает, что всякий профессор есть своего рода светило — vir doctissimus.
— Что ж ты находишь тут дурного?
— А то, что в квартире своего наставника ты займешь должность камердинера, разумеется, если ему понравишься, а не понравишься — займешь должность лакея.
— Ну, далеко хватил! Увидим!
— Увидишь, душа моя, увидишь! Во всем этом я вижу только одну хорошую сторону: квартира твоя как раз против моей, стало быть, ты можешь навещать меня, когда тебе вздумается. У меня теперь пропасть дела. Старушка-чиновница, у которой я живу и с сыном которой приготовляюсь вместе поступить в университет, ежедневно мне повторяет: «Трудитесь, молодой человек, трудитесь! Поедете, бог даст, с моим Сашенькою в Москву, я и там вас не забуду». Такая добрая!
— Итак, ты наверное едешь в университет?
— Наверное. Советую и тебе то же сделать.
— Я бы не прочь. Батюшка не позволит. Он не хочет, чтобы я выходил из духовного звания.
— Врешь! Доброй воли у тебя недостает — вот и все! Проси, моли, плачь... что ж делать! *Не позволит!.. Я круглый сирота, а видишь, не вешаю головы! Горько иногда мне приходится, но когда подумаю, что я пробиваю себе дорогу без чужой помощи, один, собственными своими силами, что кусок хлеба, который я ем, добыт моим трудом, что перо, которым я пишу, куплено на мою трудовую копейку, что я никому не обязан и ни от кого не зависим, — и на глазах моих выступают радостные слезы... Разве это не отрадно?.. Однако прощай! Мне некогда.
После этого разговора я долго сидел в раздумье и ничего не мог придумать. Я знаю, что батюшка меня не послушает. А такой непреклонной воли, такой энергии, как у Яблочкина, у меня нет. Видно, мне придется идти беспрекословно по той дороге, которою идут другие, подобные мне, труженики.
