Я помню, что в училище мы до некоторой степени облегчали свое горькое положение в этом случае таким образом: когда продрогшие ученики теряли уже последнее терпение и замечали, что наконец и сам учитель, одетый в теплую енотовую шубу, потирает свои посиневшие руки и пожимает плечами, — из отдаленного угла раздавался несмелый возглас: «Позвольте погреться!..» «Позвольте погреться!» — вторили ему в другом углу, и вдруг все сливалось в один громкий, умоляющий голос: «Позвольте погреться!..» И учитель удалялся, иногда в коридор, а чаще в комнату своего товарища, который занимал казенное помещение в нижнем этаже. Вслед за ним сыпались дружные звуки оглушительной дроби. Это-то и было согревание: ученики, сидя на скамьях, стучали во всю мочь своими окостенелыми ногами об деревянный, покоробившийся от старости пол. Между тем какой-нибудь шалун, просунув в полуотворенную дверь свою голову, зорко осматривал коридор.
«Где учитель? В коридоре?» — спрашивали его позади. «Нет. Ушел вниз». — «Валяй, братцы! Валяй!..» И ученики прыгали через столы на середину класса.
— Ну, ты! мокроглазый! Становись на поединок... — восклицает одна голоостриженная бойкая голова и размахивает кулаками перед носом своего товарища.
— Становись! — говорит мокроглазый, притопывая ногой, — становись!
Раз-два! раз-два! и пошла кулачная работа.
К ним присоединяется новая пара горячих бойцов, еще и еще, — и вот валит уже стена на стену. Неучаствующие в бою и те, которые успели получить под свои бока достаточное число пирогов, стоят на столах и телодвижениями и криком одушевляют подвизающихся среди класса рыцарей. Избранный часовой стоит у дверей и сторожит приход учителя. «Тсс... тсс...» — говорит он, и ученики бегут на свои места.
Учителя встречает в дверях облако густой пыли.
— А! — восклицает он, — опять бились на кулачки! — и внимательно смотрит по сторонам и замечает у одного подбитый глаз.
— Как ты смел биться на кулачки? А?
— Я не бился, ей-богу, не бился! — отвечает плаксивый голос.
— Врешь, бестия! Пошел к порогу.
И виновный без дальнейших объяснений отправляется, куда ему приказано, распоясывается, расстегивает свой нанковый сюртучишко и так далее и ложится на холодный пол. Сидевший у порога ученик, так называемый секутор, с гибкою лозою в руке, усердно принимается за свою привычную работу.
— Простите! простите! — разносится на весь класс жалобный крик.
— Прибавь ему, прибавь! И секутор прибавляет.
Операция кончилась, и наказанный, как ни в чем не бывало, встает, утирая слезы, подпоясывается, отдает по заведенному порядку своему наставнику низкий поклон — благодарность за поучение — и отправляется на место, замечая мимоходом одному из своих товарищей: «Я говорил тебе, такой-сякой, не бей по лицу: синяк будет... вот и выдрали».
Та же самая потеха повторяется и на следующие дни с предварительным условием: «Смотрите, братцы, по лицу чур не бить!» У нас этого, благодарение богу, нет.
Но возвращаюсь к делу.
Что это за милый человек наш Яков Иванович, профессор, читающий нам русскую историю!
