Словесники являются на место действия ранее всех, некоторые тотчас после обеда. К четырем часам пополудни вы, видите уже целую толпу, которая рассыпается но всем направлениям, и в молчаливой доселе роще перекликаются громкие голоса. «Многая лета!» — гремит протяжно в одном конце, и эхо отвечает в далекой, темной чаще: «лета!» «Ах, что ж это за раздолье, семинарское житье!..» — слышится с противоположной стороны, и пробужденное эхо снова отвечает: «житье!» А небо такое безоблачное, такое синее и глубокое. Солнце льется золотом на вершины дерев, по которым перелетают испуганные людскими голосами птички. Старые дубы перешептываются друг с другом и бросают от себя узорчатую тень. Вот один ученик становится на избранное место, левою рукою подбрасывает слегка мяч и ударяет по нем со всего размаха увесистою лаптою. «Лови!» — кричит он своим товарищам, которые стоят от него сажен на сто. Несколько ловцов бросаются на полет мяча, который, описав в синем небе громадную дугу, быстро опускается вниз. «Поймаем!» — отвечает голоостриженная голова, поднимая на бегу свои руки, и... мяч падает за его спиною. «Эх ты, разиня! — упрекают его сзади, — и тут-то не умел поймать». — «Черт его знает! Мяч, верно, легок: его относит ветром». Направо, между кустами, краснеется рубаха молодого парня, который, в ожидании поживы, явился сюда из города с кадкою мороженого. Его низенькая шляпенка надета набекрень. За поясом висит медный гребешок и белое полотенце. Парня окружают ученики. «А ну-ка, брат, давай на копейку серебром. Да ты накладывай верхом... скуп уж очень...» — «Кваску, кваску!» — и торопливо подошедший квасник бойко снимает с своей головы наполненную бутылками кадку и утирает грязным платком свое разгоревшееся, облитое потом лицо. Число играющих в мяч постепенно увеличивается и разделяется на несколько кружков, каждый с своею лаптой и своим мячом. Но вот на дороге, сопровождаемый облаком серой пыли, показался знакомый нам экипаж. Его неуклюжий кузов, что-то среднее между коляскою и бричкою, неровно качался на высоких, грубой работы рессорах. Это был экипаж отца ректора. Плечистый, бородатый кучер, крепко натянув ременные вожжи, едва удерживал широкогрудых вороных, которые, с пеною на удилах, быстро неслись по отлогой равнине. На запятках, при всяком толчке колеса, подпрыгивал белокурый богослов, любимец отца ректора, бездарнейшее существо. Он, впрочем, добрый малый и не ханжа, что в его положении большая редкость. Позади, на трех дрожках, ехали профессора. Отец ректор вышел из экипажа, опираясь на руку своего любимца, который откинул ему подножку, и направился к ближайшей группе учеников. Профессора следовали за ним в почтительном расстоянии. «Ну что? играете, а? Играете? Это хорошо. Вот и деревья тут есть, и травка есть... так, так. Играйте себе, — это ничего». Он обернулся с улыбкою к профессорам: «Разве подать им пример, а? Пример подать?» — «Удостойте их... это не мешает...» — отвечало несколько голосов. «Хорошо, хорошо. Давайте лапту». Кто-то из учеников бросился за лежавшею в стороне лаптой и так усердно торопился вручить ее своему начальнику, что, разбежавшись, чуть не сбил его с ног. «Рад, верно, а? Ну, ничего, ничего...» — сказал начальник и взял лапту. «Извольте бить. Я подброшу мяч», — сказал один из профессоров, и мяч был подброшен. Последовал неловкий удар — промах! другой — опять промах. В третий раз лапта ударила по мячу, но так неискусно, что он принял косое направление, полетел вниз, сделал несколько бестолковых прыжков и успокоился на желтом песке. «Нет, нет! вы мяч нехорошо подбрасываете, нехорошо... А бить я могу, право могу». — «Не угодно ли еще попробовать?» — отвечал профессор. «Нет, что ж... пусть молодежь играет. Мы лучше походим по роще. Играйте, дети, играйте...» — и вместе с профессорами он скоро скрылся за стволами старых дубов. «Многая лета!» — грянул в роще чей-то бас, и опять отвечало эхо: «лета!» — «Это непременно Попов орет... экое горло! Достанется ему за это, — заметил стоявший подле меня ученик, — побегу его предупредить...» И сметливый добрый товарищ полетел как стрела в ту сторону, откуда принесся звук, знакомый его слуху. Кучер одного из профессоров, переваливаясь с боку на бок и загребая песок своими пудовыми сапогами, лениво шел к опушке рощи. В руках он держал завернутый в белую скатерть самовар и небольшой кулек с закусками. Ученики продолжали игру в мяч, бегали взапуски, хохотали, спотыкались и падали, стараясь друг друга посалить[43], и, за неимением лучшего, находили во всем этом большое удовольствие. С наступлением сумерек усталая толпа побрела в разные стороны домой... Яблочкина на рекреации не было. В эти дни он особенно жаловался на боль в своей груди.
