5. Ликин. По-твоему, Феомнест, этот разговор — детская забава и шутка. А на деле он очень важен. Я, во всяком случае, говорю о нем под свежим впечатлением, зная, что эти дела чрезвычайно важны, когда услыхал горячий спор, который по обоим твоим вопросам вели между собой два человека. Воспоминание о нем до сих пор сохраняется у меня. При этом спорящих разделяли не только слова, но и страсти; не так, как тебя, который податлив и умеет, бодрствуя без сна, плату двойную собрать:
Из спорщиков же один безмерно наслаждался любовью мальчиков, считая Афродиту женских ласк губительной пропастью, другой же целомудренно чуждался мужского ложа, устремляя все свои желания к женщинам. В этой схватке двух страстей я был поставлен третейским судьей, и нет слов сказать, какое сверхудовольствие при этом я получил: следы тогдашних слов остались запечатленными в ушах, как будто я только что их слышал. Итак, убрав с дороги то, что послужило для обоих поводом пуститься в спор, я точно передам тебе все, что было сказано.
Феомнест. Отлично! Я же, оставив ложе, сяду против тебя, чтобы
Только упомянет Ахилл, подхватить напев его песни,
а ты славно поведай нам славу любовного спора.
6. Ликин. Я собирался плыть в Италию, и для меня был снаряжен один из тех двухъярусных быстроходных кораблей, которыми обычно пользуются либурны — племя, обитающее по берегам Ионийского залива. Когда необходимые приготовления были закончены, я поклонился всем отечественным богам и призвал Зевса Странноприимца милостиво сопутствовать мне в далекой моей поездке. Мне запрягли мулов, и я спустился из города к морю. Здесь я простился с толпой провожавших меня друзей, — на пристани собралась блестящая толпа образованных людей, с которыми я встречался постоянно и которые были огорчены разлукой. Потом я взошел на палубу и уселся на корме неподалеку от кормчего. Зазвучали дружно весла гребцов и скоро увели нас далеко от земли в открытое море. Дул попутный ветер, быстро подгоняя наше судно. Мы поставили лежавшую в трюме мачту, подняли и закрепили рею. Потом, натянув канаты, распустили все паруса. Ветер мягко наполнил ткань, и мы понеслись вперед, не уступая, я думаю, свистящему полету стрелы. Волны тяжело шумели за кормой, рассекающей их.
7. Впрочем, рассказ о том, что произошло во время переезда забавного иль важного, совершенно не к чему удлинять. Миновав побережье Киликии и войдя в Памфилийский залив, мы не без труда обогнули Хелидонские острова — счастливую границу древней Эллады. Мы посетили каждый из ликийских городов, развлекаясь всего более преданиями местной старины, ибо никаких других приметных остатков былого процветания здесь не видно. Достигнув наконец солнечного Родоса, мы решили сделать здесь кратковременную остановку в нашем плавании, дотоле непрерывном.
8. Гребцы, вытащив корабль из воды на сушу, расположились подле него в палатках, а для меня было приготовлено помещение в гостинице против храма Диониса. На досуге я пошел бродить по городу и преисполнился приятнейшими впечатлениями: этот город — настоящий город Солнца, и красота его достойна бога. Я обошел кругом колоннады Дионисова святилища, рассмотрел все находившиеся в них картины, отдельно каждую, и, наслаждаясь этим зрелищем, возобновлял попутно в памяти героические сказания. Тотчас два-три проводника, подбежав ко мне, предложили за небольшую мзду объяснить содержание всех картин. Впрочем, и без них я по догадке сам понял почти все.
9. Насмотревшись досыта, я намеревался уже отправиться домой, как вдруг судьба послала мне величайшую из возможных на чужбине радостей: встречу с двумя старинными приятелями, которых, по-моему, и ты должен знать, не раз встречавшись здесь с ними, когда они бывали у меня. Один — Харикл, родом из Коринфа, юноша далеко не урод, да к тому же всегда искусно причесанный, из желания, как видно, пленять собой милых женщин. Спутником его был Калликратид, афинянин, человек простой наружности, всему на свете предпочитающий деятельность политического оратора и выступления с речами в народных собраниях. Не брезгал он и телесными упражнениями и охотно посещал палестры, побуждаемый к тому, я думаю, не чем иным, как любовным влечением к юношам. На это были устремлены все его помыслы. А ненависть свою к женщине он доводил до того, что часто посылал проклятия Прометею. Завидев меня издали, оба кинулись ко мне с веселым и радостным видом. Затем, как водится, мы обменялись приветствиями, и каждый стал просить меня зайти к нему. Но я, видя, что между ними возникает соперничество из-за меня, сказал: "Сегодня, Калликратид и Харикл, будет всего лучше вам обоим посетить меня, не возбуждая дальнейших споров, а в последующие дни я решил остаться здесь дня на три, на четыре — вы поочередно угостите меня в ответ, решивши жребием, кому быть первым".
