Для Элис и Ханны, святой и грешницы, взросление – это испытание. Мать в воспитании придерживается подхода «разделяй и властвуй», а отец придерживается тактики отсутствия. Еще есть старший брат Майкл, чье неодобрение – сила, с которой нужно считаться. И наконец, есть семейная катастрофа, о которой никогда не говорят, но которая сформировала всех в семье.Став взрослыми, Элис и Ханна продолжают свой путь по дороге разочарований, их жизнь так не похожа на то, что они представляли в детстве. Им так хочется нащупать наконец совсем иной путь – не тот, где сплошь чертополох и колючки, колдобины и препятствия, а тот, где любовь, радость и смех. Но тропа жизни все петляет и петляет меж диковатых пейзажей, пока не становится ясно: ничего не получится, пока они не разберутся в отношениях меж собой и с матерью. И либо все починят, либо сожгут все дотла.Умный и тонкий роман о семье, о близости, о том, что можно сколько угодно искать себя или бежать от себя, но ничего не добьешься, пока не остановишься и не посмотришь в глаза тем, кто всегда был рядом. «Сочувствую, что вы так чувствуете» – трагедия, которая смешнее любой комедии.
I’m sorry you feel that way by Rebecca Wait
Copyright © 2022 by Rebecca Wait
Книга издана при содействии Агентства Van Lear LLC
© Анастасия Наумова, перевод, 2024
© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025
В целом похороны им нравятся. Майклу – потому что он по жизни питает слабость к церемониям, Ханне – потому что она любит, когда эмоций через край, Элис – потому что такие мероприятия вообще сплачивают. Их матери – потому что она чувствует, будто добилась своего. Пришедшая пораньше Элис встречает гостей у входа в крематорий. Это ее жизненное кредо – приходить раньше, а у Ханны – опаздывать (или совсем не приходить, или же оказываться там, где ей быть не полагается).
– Вежливее было бы их на улице встретить, – замечает мать.
– Так дождь же.
– Элис, это похороны, – говорит мать, словно на похоронах всем полагается намокнуть.
Но, так как мать не выказала ни малейшего желания составить ей компанию под дождем, да и вовсе куда-то подевалась, Элис теперь и стоит тут – топчется в жарко натопленном предбаннике, где пахнет дезинфицирующим средством, и мокрой шерстью, и еще чем-то приторным и неуловимым – Элис отчаянно надеется, что не смертью.
Она помогла матери организовать эти похороны – или, по крайней мере, так официально считается. На самом же деле основную часть забот Элис взяла на себя: вела переговоры с ритуальными агентами, согласовывала очередность действий со священником, отправляющим церковное торжество (в свете обстоятельств это слово казалось Элис странноватым), и бронировала в Клубе рабочих зал для поминок. Сильнее всего она переживала из-за угощения, потому что с трудом представляла себе, кто именно придет. Неделю-две назад, в субботу, она перебрала документы в старом тетушкином доме, отыскала несколько адресов (кое-где не было даже имен тех, кто там живет) и отправила извещения о похоронах. Наткнулась Элис и на кое-какие телефонные номера – позвонив по ним, Элис оставила несколько голосовых сообщений, поговорила с очень любезным мужчиной, который отрицал всякое знакомство с тетей, и менее любезной женщиной – наорав на Элис, та бросила трубку. Прийти пообещали некоторые из тетиных соседей, в основном люди пожилые, жившие на этой улице задолго до смерти бабушки и дедушки Элис.
Гроб с тетушкиным телом уже стоит перед часовней. Мать Элис не захотела, чтобы его торжественно несли мимо собравшихся.
– Только лишняя суета, – сказала она, – вдруг уронят?
– Не уронят, – отмахнулась Элис.
– Да запросто. Твоя тетушка не сказать чтоб пушинка была.
Элис, любившая тетку, пропустила колкость мимо ушей.
Первые несколько машин уже заезжают на парковку. Сквозь стеклянную дверь в дождевых потеках Элис смотрит на приехавших, и ее грызет тревога за них, ее обычная тревога по приезде куда-то. Всю жизнь приезжать куда-нибудь давалось Элис непросто. В детстве, когда ее привозили поиграть к подружкам (или, что хуже, на вечеринку) или даже к бабушке с дедушкой и когда машина останавливалась у дома, тревога принималась неотступно грызть Элис. Потом гул двигателя затихал, и желудок словно наливался свинцом. (Ханна же тем временем сломя голову и без оглядки бежала к дому.) Сам повод бывал, как правило, приятным и даже радостным. Однако для Элис пропасть между тем состоянием, когда ты еще не на мероприятии, и тем, когда уже туда попал, огромна, а преодолевать ее порой приходится за несколько секунд.
Среди прибывших Элис Ханну не видит. Она толкает тяжелую деревянную дверь и приветствует двух пожилых женщин, в которых узнает тетиных соседок, миссис Линден и миссис Джексон, – хорошо, что она и имена их вспомнила как раз вовремя. Они сетуют на погоду, и Элис поворачивается к вошедшему следом за ними мужчине, худющему, с жиденькими, зачесанными поверх лысины прядями и в светло-коричневом замшевом жилете с темными пятнами от дождя.
– Я ее близкий друг. – Он сжимает руку Элис в своей.
От многозначительного вида, с которым старичок произнес «близкий», Элис становится не по себе.
– Замечательно, – говорит она, – где вы познакомились?
Старичок оглядывается, словно боясь, что их подслушивают.
– Так, в одном месте, – туманно отвечает он. Этот ответ явно не предполагает дальнейших расспросов.
– И давно вы были знакомы? – все же делает попытку Элис.
– В каком-то отношении да.
Беседа начинает надоедать Элис, и она рада, когда ее вниманием завладевает крупная, на первый взгляд незнакомая женщина в блестящей темно-синей водолазке. Едва переступив порог, женщина хватает Элис за руку и говорит:
– Ну, здравствуй, солнышко!
– Здравствуйте, – отвечает Элис, – спасибо вам огромное, что пришли.
– Ох, да брось. Как я рада тебя видеть! Столько лет прошло!
Такой поворот тревожит Элис: этого нового противника она явно не помнит. Однако женщина выжидающе смотрит на нее, и Элис, боясь ее обидеть, мямлит:
– И я вас тоже. Рада вас видеть.
– Так все это печально, – говорит женщина, и Элис соглашается.