Инженер закрыл глаза и вызвал ее образ. Сказочное танцующее существо. Он попытался представить ее нынешней, семнадцатилетней девушкой, с волосами цвета огня и чистыми янтарными глазами, которые смотрят прямо на тебя. Лицо, скрывающее тайные мысли за легкой, чуть насмешливой улыбкой. Но у него не вышло. Эта семнадцатилетняя исчезла в тумане, также как фигура Елкина, и ее место заняла смеющаяся девочка, которая мотала головой, вбегая в комнату, или сосредоточенно хмурила чистый лоб, когда помогала отцу вбивать гвозди в какую–нибудь планку или чертить прямой угол. Ему представилось личико в форме сердца, горящие глаза и счастливая улыбка, которая расцветала, когда он гладил ее маленький подбородок и говорил: «Молодец, малышка».
— Я рада, что у тебя есть повод улыбаться.
Йене открыл глаза и увидел стоящую перед ним Ольгу. Ему нравилась ее робкая неуверенность, от которой у него просыпалось нестерпимое желание крепко сжать ее ладонь в своей руке и увести отсюда на свободу. Если бы только не увенчанная витками колючей проволоки десятиметровая стена, окружавшая полигон и ангары, и не вооруженные охранники, обходившие периметр день и ночь.
Поэтому он всего лишь произнес тихим голосом, который, кроме нее, никто не мог услышать:
'—Меня ищут.
— Кто?
— Моя дочь.
Глаза Ольги удивленно распахнулись. Эти мягкие небесные глаза, которые так точно угадывали его настроение.
— Я даже не знала, что у тебя есть дочь.
В ее голосе послышалась какая–то непривычная нотка, что–то похожее на сожаление, но он был слишком увлечен представившимися ему образами, чтобы заметить это.
— Я думал, что она погибла, — сказал он.
— А что случилось?
В эту секунду он явственно различил выстрел и быстро повернулся, еще не успев понять, что звук прогремел лишь у него в голове.
— Мы ехали в поезде. — Он вспомнил вагон для перевозки скота. Лютый холод, который превращал кровь в лед, режущий вены изнутри. Снова увидел синеющие на морозе губы жены и дочери, их кожу, сделавшуюся белее снега, покрывавшего бескрайние сибирские просторы. — Большевики были везде, — промолвил он. — Они останавливали всех белых, бежавших из страны. Выводили их из вагонов и…
Он скривился и закурил еще одну сигарету, чтобы не чувствовать появившийся во рту вкус смерти.
— Расстреливали? — спросила Ольга.
Он кивнул.
— Мне повезло. Из–за того, что я датчанин, меня не расстреляли, а отправили в трудовой лагерь. — Он сделал глубокую затяжку. — Повезло, — горько повторил он. — Смотря какой смысл вкладывать в это слово, верно?
— А твои жена и дочь? Что с ними случилось?
— Я считал, что их убили.
— А теперь услышал, что дочь жива?
— Да. — Он неожиданно широко улыбнулся, удивив и Ольгу, и самого себя. — Ее зовут Лида.
34
Алексей проснулся поздно. Ноги его болели, кожа чесалась. Женщина с язвами на лице и шваброй в руке ткнула ему в бок щеткой.
— Вставай, козел. Пошел отсюда.
Алексей кое–как скатился с кровати. Он был полностью одет и сам чувствовал, какой от него исходит неприятный запах. В общей спальне уже никого не было. Здесь царило такое правило: в помещении никого не должно быть, пока на улице светло. Зимой, к счастью, это было не такое уж продолжительное время. Когда Серов направился вниз в единственный на все общежитие туалет, порыв холодного воздуха дал понять, что открылась входная дверь. Раздавшийся из–за спины голос привлек его внимание:
— Товарищ!
Он повернулся. У входа стояли трое мужчин в длинных пальто и меховых шапках и пялились на него. Сонный вахтер поглядывал на них с неодобрением, но молчал. Сердце Алексея беспокойно екнуло. Он сложил на груди руки, принимая безразличный вид, но губы его напряженно сжались.
— Да? — откликнулся он.
— Не могли бы вы пройти с нами?
Мозг Алексея лихорадочно заработал. Оперативники ОГПУ. Больше некому. Политическое управление. Они приходят за тобой, когда ты меньше всего этого ждешь, и выбирают время, когда вокруг поменьше людей, чтобы не было лишних свидетелей. Каким–то образом они выследили его, и теперь эти ублюдки пришли его арестовать. Но почему? Из–за его происхождения? Только лишь из–за того, что родился в аристократической семье? Или у них еще что–то есть на него? Мгновенно мелькнула мысль об Антонине. Могла она предать его? В горле вдруг почувствовалась горечь, ведь ему казалось, что может доверять ей. Как, черт возьми, он собирался помогать отцу, если даже себе самому помочь не может? Он заставил плечи расслабиться и изобразил улыбку.
— Простите, товарищи, но чего ради мне сейчас куда–то идти с вами? — беззаботно произнес он. — Сегодня я занят. Может, как–нибудь в другой раз.
Не поворачиваясь к ним спиной, он сделал шаг в сторону. К его удивлению, они не набросились на него, как голодные волки, которым не терпится ощутить вкус крови, а с озадаченным видом продолжали топтаться на пороге. Еще четыре шага вдоль кафельных стен, и вот он уже у двери в туалет.
— Э–э–э, конечно, — вежливо подал голос высокий мужчина, стоявший впереди. — А когда вам было бы удобно?
