Скульптор очень удивился, узнав, что Вердюрены согласились принять г-на де Шарлюса. В Сен-Жерменском предместье, где г-н де Шарлюс был прекрасно известен, никогда не упоминалось о его нравственности (большинство об этом ничего не знало, некоторые что-то подозревали, однако верили, что все дело в слишком пылкой, но платонической дружбе, в безрассудном поведении, а те немногие, кто был посвящен, обо всем молчали и лишь пожимали плечами, когда какая-нибудь злыдня Галлардон осмеливалась делать намеки); но если в кругу, где он вращался, о его поведении знала лишь горсточка близких, то вне этого круга оно служило мишенью постоянных пересудов: так иной раз пушечные залпы вследствие интерференции достигают слуха с опозданием. Кстати, в буржуазной и артистической среде, где он слыл воплощением порока, были совершенно неизвестны его блестящее положение в свете и знатное происхождение; этот феномен сродни тому, в силу которого в румынском народе Ронсар известен как знатный сеньор, а его поэзия совершенно неизвестна. Более того, убеждение, что Ронсар происходит из знатного румынского рода, основано на ошибке[228]. Точно так же г-н де Шарлюс пользовался среди художников и актеров скверной репутацией по недоразумению: его путали с неким графом Леблуа де Шарлюсом, который или вообще не состоял с ним в родстве, или родство это было весьма далеким, а сам граф, возможно ошибочно, был однажды задержан полицией. Этот случай приобрел широкую известность. Словом, все сплетни, ходившие о г-не де Шарлюсе, относились вовсе не к нему. Многие мужчины нестрогих правил клялись, что вступали в отношения с г-ном де Шарлюсом, причем не лгали, а в самом деле думали, что лже-Шарюс и есть настоящий Шарлюс, а лже-Шарлюс, возможно, поощрял путаницу, чтобы не то похвастаться знатностью, не то скрыть собственную порочность, между тем настоящему Шарлюсу то есть нашему знакомому барону, эта путаница долго вредила, а затем, когда он покатился по наклонной плоскости, пришлась кстати, потому что теперь он тоже мог сказать: «Это не я». Но тогда уже в самом деле говорили не о нем. Лживость пересудов об истинном положении дел (то есть о нравственности барона) усугублялась еще и тем, что г-н де Шарлюс состоял в тесной и совершенно невинной дружбе с одним писателем, который неизвестно почему слыл в театральном мире человеком сомнительной репутации, хотя ничуть ее не заслуживал. Когда этих двоих видели на какой-нибудь премьере вместе, говорили: «ну, вы же понимаете»; точно так же болтали, что герцогиня Германтская состоит в предосудительных отношениях с принцессой Пармской, и с этой легендой ничего нельзя было поделать, потому что она могла бы развеяться только вблизи этих двух гранд-дам, но люди, повторявшие сплетню, бесспорно, никогда к ним не приближались, а только лорнировали их в театре и нашептывали клевету зрителю в соседнем кресле. Из того, что г-н де Шарлюс вел себя, по слухам, неподобающим образом, скульптор, не располагавший ни малейшими сведениями ни о семье г-на де Шарлюса, ни о его титуле, ни о его имени, делал вывод, что положение барона в свете, по-видимому, весьма незавидно. Точно так же, как Котару казалось, будто всем известно, что звание доктора медицины ничего не значит, а врач-интерн будет рангом повыше, так и светские люди заблуждаются, воображая, будто все оценивают общественное значение их имени так же, как они сами и люди их круга.
Принц д’Агридженте казался прохиндеем клубному лакею, которому задолжал двадцать пять луидоров, и только в Сен-Жерменском предместье, где жили три его сестры-герцогини, он был окружен уважением, потому что знатный сеньор производит впечатление на людей блестящих, понимающих, с кем имеют дело, а не на скромную публику, которая вас ни во что не ставит. Кстати же, г-ну де Шарлюсу начиная с того же вечера предстояло убедиться, что у Хозяина было весьма поверхностное представление о самых что ни на есть блестящих герцогских семействах. Скульптор был убежден, что Вердюрены совершают оплошность, соглашаясь ввести в свой изысканный салон господина с подмоченной репутацией, и решился отвести Хозяйку в сторонку. «Вы глубоко заблуждаетесь; впрочем, я никогда не верю россказням, и потом, уверяю вас, даже будь это правда, меня бы это не так уж скомпрометировало!» – яростно возразила г-жа Вердюрен, ведь Морель был центральной фигурой ее сред, и важнее всего для нее было его не рассердить. Выяснить же мнение Котара на сей счет не удалось, потому что он как раз попросил позволения удалиться «по одному дельцу» в «уединенное местечко», а затем заглянуть в спальню г-на Вердюрена, чтобы написать очень срочное письмо больному.
Явился с визитом выдающийся парижский издатель; он ожидал, что его будут удерживать, но быстро и невежливо ушел, понимая, что для тесной компании он недостаточно элегантен. Был он высокий и плотный, смуглый и черноволосый, трудолюбивый и колючий. Он был похож на эбеновый нож для разрезания страниц[229].
