Наверно, лучше было бы немного подождать, начать опять видеться с Альбертиной, как когда-то, чтобы разобраться, в самом ли деле я ее люблю. Чтобы ее развлечь, я мог бы привезти ее к Вердюренам, и это мне напомнило, что нынче вечером я туда ездил только ради того, чтобы узнать, не приехала ли г-жа Пютбюс и не ожидается ли ее приезд. Так или иначе, за обедом ее не было. «Кстати, о вашем друге Сен-Лу, – сказала мне г-жа де Камбремер, и в этом „кстати“ было больше последовательности, чем можно было от нее ожидать, ведь когда она говорила со мной о музыке, она думала о Германтах. – Вы слыхали, что все твердят о том, что он женится на племяннице принцессы Германтской? Что до меня, скажу вам откровенно, все эти светские сплетни нисколечко меня не занимают». Мне стало не по себе, когда я вспомнил, что говорил при Робере об этой девице с ее вымученной оригинальностью, о ее ограниченности и дурном характере. Чуть не любая новость, которую мы узнаём, заставляет нас пожалеть о каких-нибудь наших словах. Я ответил г-же де Камбремер, что ничего об этом не знал (это было чистой правдой) и что невеста, по-моему, слишком молода. «Может быть, поэтому о помолвке пока не объявляли, но как бы то ни было, об этом много говорят». – «Я хотела вас предупредить, – сухо сказала г-жа Вердюрен г-же де Камбремер, слыша, что та заговорила со мной о Мореле, и решив, когда та, понизив голос, перевела разговор на помолвку Сен-Лу, что мы продолжаем беседовать на ту же тему. – Мы тут не просто играем всякие мотивчики. Представьте, верные посетители моих сред (для меня они все мои дети) – неслыханно тонкие ценители искусства, – добавила она со смесью гордости и ужаса в голосе. – Я им говорю иногда: „Дети мои, мне, вашей предводительнице, за вами не угнаться, хотя никто никогда не видел, чтобы я пугалась новаторства“. С каждым годом они идут все вперед, и вперед и недалек тот день, когда они оставят позади Вагнера и д’Энди». – «Как прекрасно ценить передовое искусство, чем смелее идешь вперед, тем лучше», – отозвалась г-жа де Камбремер, шаря глазами по каждому уголку столовой и пытаясь отличить вещи, оставленные свекровью, от тех, что привезла с собой г-жа Вердюрен, чтобы поймать эту последнюю на дурном вкусе. Между тем ей хотелось поговорить со мной о г-не де Шарлюсе – этот предмет интересовал ее больше всего. Она была тронута тем, что он покровительствовал скрипачу. «В нем виден ум». – «Блестящий ум, удивительный в таком немолодом человеке», – отозвался я. «Немолодом? Но он не выглядит немолодым, вы только посмотрите, грива как у юноши». (Последние три-четыре года какой-то безвестный говорун, мастер создавать моду на литературные обороты начал вместо «волос» говорить «грива», и теперь все окружение г-жи де Камбремер с многозначительной улыбкой следовало его примеру. Сейчас все продолжают говорить «грива», причем так часто, что скоро опять вернутся к «волосам».) «Интереснее всего, – добавила она, – что в господине де Шарлюсе угадывается дар. Признаться, я невысоко ценю знания. То, что можно выучить, меня не интересует». Эти слова не противоречили тому, что особое обаяние г-жи де Камбремер основывалось на подражании и выучке. Просто сейчас собеседнику требовалось усвоить, что знание – ничто и не стоит выеденного яйца по сравнению с оригинальностью. Среди всего прочего г-жа де Камбремер заучила, что ничего не следует заучивать. «Поэтому, – объяснила мне она, – Бришо интересует меня гораздо меньше, хотя человек он занятный и обладает кое-какой пикантной эрудицией – я вовсе от этого не отмахиваюсь». А Бришо тем временем был озабочен только одним: слыша, что разговор зашел о музыке, он трепетал, как бы это не напомнило г-же Вердюрен о смерти Дешамбра. Ему хотелось сказать что-нибудь, чтобы прогнать это печальное воспоминание. И случай для этого ему представился благодаря вопросу г-на де Камбремера: «Значит, лесным угодьям всегда присваивают имена животных?» – «Далеко не всегда, – отвечал Бришо, радуясь возможности блеснуть знаниями перед многочисленными новыми слушателями, среди которых, как я ему сказал, хотя бы один проявит интерес к его словам. – Но обратим внимание, что во многих человеческих фамилиях, как папоротник в угле, сохранились названия деревьев. Один из наших столпов общества носит имя де Сольс де Фрейсине[241], а это означает, если не ошибаюсь, место, где растут
