Софья Толстая полностью

Соню поразила трогательная наивность маститого художника, его удивительная доверчивость, с которой он признавался всем в своих болезнях и страхах, например, в боязни фатальной цифры «13». Кто-то заметил, что собравшихся за столом как раз тринадцать. Начались нервные шутки, вроде этой: на кого из присутствующих упадет жребий смерти, и кто боится магической цифры. Тургенев, не задумываясь, первым поднял руку, произнеся: «Que celui, qui craint la mort, leve la main» (пусть тот, кто боится смерти, поднимет руку. — Н. Н.).Никто не поднял руку, кроме Лёвочки, который из-за учтивости вынужден был это сделать, проговорив: «Eh bien, moi aussi, je ne veuxnas» (ну, и я тоже не хочу умереть. — Н. Н.).

После обеда пела сестра Таня своим прекрасным вибрирующим сопрано, а потом затеяли кадриль. Однако всех без исключения потряс cancanв исполнении дорогого гостя. Он станцевал его по всем правилам, на старинный манер, заложив пальцы рук за проймы бархатного жилета, с мягким, грациозным приседанием и выпрямлением ног, в общем, мастерски продемонстрировал вполне светский танец, совершенно приличный в его исполнении, не похожий на пошлый канкан, грубо исполняемый в различных кафешантанах. Все были очарованы гостем, и только один Лёвочка с грустью смотрел на Тургенева, заливавшегося детским смехом и довольного своим успехом. Потом Иван Сергеевич показал еще один свой коронный номер, подложив одну руку под другую и изобразив курицу в супе, а потом еще один — как собака делает стойку. Зрители пришли в полный восторг.

Затем Соня предложила гостям припомнить что-нибудь, связанное с самой счастливой минутой в их жизни. Но только Тургенев охотно откликнулся на ее предложение, рассказав, как он по глазам любимой понял, что он любим. Именно любовь к Женщине помогла ему подняться на Олимп, населенный благородными «тургеневскими» девушками. Он, конечно, «женский» писатель, вдохновляемый исключительно Женщиной и писавший только для нее одной.

Казалось, что Тургенев неутомим, он рассказывал обо всем, например, о покупке виллы Буживаль под Парижем, нахваливал удобства тамошней прелестной оранжереи, приобретенной им за десять тысяч франков, интересно живописал семейство Виардо и, конечно, игру в винт по вечерам. Слушая все это, Лёвочка не без иронии заметил, что жизнь российская не такая, как заграничная, поэтому и играть в винт здесь не с руки. Соня деликатно предложила дорогому гостю посостязаться в шахматы с 15–летним сыном Сережей, которому будет что вспомнить, ведь он играл с самим Тургеневым. Иван Сергеевич считал себя хорошим игроком, но с большим трудом выиграл партию у Сережи. После этого он поведал, как бросил курить из-за двух хорошеньких барышень, которые пригрозили прекратить целоваться с ним из-за табачного запаха. Он по — прежнему «пританцовывал» вокруг женщин.

Во время этого визита Лёвочка не раз уводил гостя к себе в кабинет или в новую избушку, только что построенную им в лесу Чепыж. О чем они там беседовали, бог знает, и для Сони это осталось тайной. О прошлой ссоре не было и речи, муж держал себя «слегка почтительно» и «очень любезно». Тургенев еще не раз наведывался в Ясную Поляну. Однажды он повстречался здесь с князем Урусовым, большим эрудитом, приохотившим Соню к чтению Сенеки, Платона, Эпиктета и считавшим, что ничто так не сближает людей, как совместная интеллектуальная работа. Ей ли было этого не знать! Она теперь так скучала без совместной «писательской» работы с Лёвочкой. Богословские сочинения мужа не вызывали у нее восторга, как его романы.

За столом возник горячий спор между Тургеневым и Урусовым, сидевшими друг против друга. Князь так упорно возражал писателю, так увлекся спором, что не заметил, как из-под него выскользнул стул, и он оказался под столом. Но даже сидя на паркете, князь продолжал доказывать оппоненту свою правоту.