Перед смертью старый грек повинился перед Софией, рассказав о своем совете великому князю. Та ужаснулась, так вот почему муж избегал ее опочивальни! Но мужчине нужна женская ласка, не жена, так другая подарит. А где ласка, там и сердечная приязнь возникнуть может. Она с таким трудом завоевывала внимание Ивана Васильевича, привечая его всякий раз, как приходил, а врач посоветовал не ходить!
Но, поразмыслив, она поняла, что нет худа без добра, раньше они разговаривали только урывками между ночными ласками, а теперь князь все чаще беседовал с женой просто как с умной женщиной, а не женкой на ложе. Хорошо бы и то и другое, но София не знала, как вернуть мужа в опочивальню. Просто просить великого князя не позволяла гордость, София тосковала по мужу, близости с ним и просто скучала от безделья.
В Риме у нее были книги, беседы, танцы и прочее, здесь не было ничего. Сплетничать о малознакомых ей людях не хотелось, книг не было («Декамерон» она сама сожгла во избежание неприятностей, остальные хранились в подземелье вместе с ее приданым). Раньше рукодельничала, но как стала детей носить, это запретили, мол, можно дите внутри так зашить, что не разродишься.
Но теперь, когда она не в тяжести, снова можно бы вспомнить свое немалое умение. София старательна во всем, хотя и нетерпелива. Ежели разозлится, то берегись, но способна часами что-то учить или вышивать. Учить нечего, оставалось вышивка.
Великому князю наушничали, что государыня в одной из горниц венецианские окна заказала чуть не в пол вместо обычных.
Он отмахнулся, велев оплатить, но дьяк головой покачал:
— Деспина уж сама за все заплатила, из своих денег. Только к чему это, из-за тех окон печи до сих пор докрасна топят.
— Дров мало? — хохотнул Иван. Настроение было хорошее, портить его такой ерундой, как топка печей, не хотелось.
— Что ты, государь, дров хватает. Только к чему это?
«А и правда, к чему?» — подумал Иван Васильевич, отмахиваясь от осторожного дьяка.
Добро бы дворецкий переживал, а то дьяк. Небось, митрополиту уже наушничали про дрова и венецианские окна. Света и тепла деспине мало? Наверное. Она в теплых краях родилась, к русским сумеркам и холоду не привычна, пусть себе окна увеличивает, небось не обеднеет казна оттого, что печи государевы и весной топить станут?
Но мысль засела, а поскольку срочных дел не было, вдруг отправился посмотреть на окна и горницу.
Сзади семенил верный Тихон. От остальных соглядатаев государь отмахнулся, мол, ни к чему сопровождать.
Перед Софииными хоромами остановился, вглядываясь. И впрямь к солнцу повернуты три больших окна, не в пол, конечно, но вполовину больше обычных. Светло в горнице, подумалось Ивану, усмехнулся и зашагал туда. В хоромах, словно мыши по щелям, метнулись в стороны девки-прислужницы, со всех сторон слышалось ойканье — не всякий день государь среди бела дня к жене наведывается. Да, по правде сказать, вовсе такого не было, только ночью и ходил, да и то редко. При дворе уж болтать стали, что Римлянка не к душе пришлась, а невдомек, что государю и себя вспомнить некогда.
Дверь в горницу низкая, а рост у государя высокий, пришлось поклониться. Невольно вспомнил загадку про то, чему и великий князь кланяется всякий раз, как видит. Отгадка простая — дверной притолоке. Попробуй ей не поклониться — лоб расшибешь.
В горнице светло и тепло, вся солнцем полуденным залита.
И здесь в стороны из-под ног метнулись девки, в поклоне согнулась боярыня, и еще несколько девок вскочили из-за больших столов, что перед окнами, и склонились, свесив косы в пол. Деспины в горнице не было, как не было и признаков того, что она здесь живет.
Иван с изумлением огляделся. Вовсе не жилая горница и не опочивальня, это мастерская, у каждого из трех окон по четыре вышивальщицы сидит за большим шитьем. Хорошо им работать — светло.
Только успел о том подумать, сзади раздался голос Софии:
— Здраве будь, государь.
Склонилась в поясном поклоне, как положено.
Он рассеянно ответил:
— И тебе здравствовать.
Скользнул взглядом, отметив ладную пригожесть жены, но сейчас Ивана больше интересовали сами вышивки. Шагнул к ближнему столу, девки опустили головы еще ниже. Посмотрел, хмыкнул с удовольствием: шито знатно, повернулся к Софье. Та выпрямилась, но стояла скромно в ожидании вопросов.
— Ты ради этого венецианские окна поставила?
— Да, государь. Чтобы красиво вышивать, надо света много. Да и мастерицам так легче, не слепнут.
Вышивали все княгини и княжны, рукоделие на Руси у женщин в чести, каждая боярыня имела рукодельниц, да и сама много работала иглой, но здесь что-то непривычное.
— Чудно шьют. Где таких мастериц набрала?
Софья полыхнула горделивым румянцем.
— Обучила, государь.
— Ишь ты! Покров шьют?
— Да. — И вдруг тихо добавила, чтобы слышал только муж: — О наследнике молю, вот и спешу подарить…
