Премьер-министром Пакистана в то время был Юсеф Реза Гилани, бывший спикер национальной ассамблеи, поддерживаемый США, которые создали ему имидж несгибаемого борца с коррупцией и за демократию. А президентом страны был тот, кого Гилани обвинял в коррупции, – Али Асиф Зардари, вся харизма которого держалась на том, что он был вдовцом покойной к тому времени, безумно популярной в народе несравненной Беназир Бхутто. Он апеллировал к чувству национальной гордости пакистанцев, открыто выражал неприязнь к американцам и заигрывал с Талибаном. А форма правления в Пакистане – смешанная, президентско-парламентская, в которой полномочия премьер-министра и президента почти равны. И их на момент трагедии занимали два непримиримых врага. Они так были поглощены своей враждой, что, возможно, и не заметили произошедшей в стране трагедии – полторы тысячи человек погибли, а два миллиона остались без крова. А на Западе для пострадавших от наводнения пакистанцев удалось собрать (всем фондам) что-то около миллиона долларов – Пакистану люди помогать не хотели…
Катя Стоянова попала в Пешавар волонтером. «Боинг», новенький и чистый, летел через Дубай в Пешавар. И уже на подлете к нему, когда самолет разворачивался, она поразилась тому, насколько этот город большой, нищий и грязный. Трущобы… трущобы… в ее бедной Болгарии такого не было и близко.
В аэропорту царил полный бардак, кто-то лежал прямо на полу в зоне прилета, кто-то ждал вылета в окружении своего багажа. Множество детей. И полиции. Полиция была повсюду – усатые полицейские с большими винтовками «на руку».
На таможне она протянула паспорт вместе с письмом от международной организации, от которой приехала. Это было несложно – в Европе полно всяких волонтерских инициатив, которые оформят какие угодно документы. Когда она сказала, что хочет поехать помогать в Пакистан, на нее посмотрели с подозрением, но документы оформили. Еще в конверт была вложена пятидесятидолларовая купюра. Паспорт возвратился мгновенно, с визой. Купюра исчезла.
Пройдя таможню, Катя оказалась в совершенно чуждом для нее мире. Чуждом, людном, пугающем и опасном. Мужчины в европейских и национальных костюмах, женщины, закутанные в паранджу или с открытым лицом, дети. Огромное количество детей. Они бегали, лавировали между сумок, зал гудел от их голосов.
Поняв, что перед ними европейка, которая впервые здесь, к ней начали приставать таксисты. Приставать нагло и назойливо.
– Такси!
– Мэм!
– Такси, мэмсахиб!
Катя лишь беспомощно оглядывалась. Вдруг таксистов как ветром сдуло. К ней подошел молодой бородатый парень, коротко поклонился:
– Мэм Стоянова?
Она кивнула.
– Я за вами, пойдемте. – И, видя, что женщина не понимает, негромко добавил: – Меня прислал Нурахмед.
Протолкавшись через аэропортовскую толчею – парень постоянно давил на сигнал, – они выехали на трассу и прибавили скорость. Трасса была хорошая, бетонная, с отбойниками. По обе стороны мелькали некрасивые коробки домов, часто недостроенные, и реклама. Много было рекламы индийских фильмов.
– Как вас зовут? – обратилась к парню Катя.
Тот ничего не ответил.
– Где Нурахмед?
– Он далеко в горах, мэм, – пристально посмотрел на нее парень. – Ехать долго придется…
Минуя Пешавар и его многочисленные пригороды, они поехали на северо-запад, в горы. Места здесь были очень красивые, горные, то и дело попадались какие-то кустарники, зелень. То ли Швейцария, то ли родные Родопы – только везде бьющая в глаза нищета. Машин на трассе было немного, в основном грузовики, раскрашенные как новогодние елки.
Они остановились у придорожного кафе, чтобы перекусить, но в кафе Катя не пошла – парень купил еду навынос и принес ей. Мясо было жестким и пережаренным, но подлива очень вкусной.
Она заметила, что рядом с харчевней стоят какие-то палатки, и спросила, кто в них живет. Парень какое-то время молчал, потом ответил:
– Беженцы из Афганистана или из затопленных мест. Хозяин пустил с жалости, разрешил просить милостыню и доедать за посетителями.
– И это жалость? – задохнулась от возмущения Катя.
– Мэм, я сам родился и все детство жил в такой палатке. Мои родители – беженцы из Афганистана, – с жалостью посмотрел на нее парень.
– И правительство никак не помогало вам?
– Какое правительство, пакистанское? Зачем им? Они должны думать о своем народе. Афганца можно нанять на работу, а потом пинком прогнать прочь – паспорта-то нет. В полицию пойдешь жаловаться – побьют. Поэтому я и присоединился к движению – воевать за справедливость…
– К какому движению?
– Талибан, – обыденно ответил парень.
После того как они проехали пост, солдат долго и с подозрением читал письмо от европейской неправительственной организации, все как-то неуловимо изменилось. Те же горы, тот же колорит – но… Больше, намного больше поселков, ослики, волы, вездесущие, трещащие прогорелыми и специально выпотрошенными глушителями мотоциклы и джипы полевых командиров. Дышать было тяжело в разреженном воздухе.
