Молодой человек думает о жизни, которую он проживает без любви и перспектив. Он сталкивается с ключевыми выборами для души, и правильное решение ему помогают принять сны. Каждый сон это фрагмент из его прошлых жизней. Это позволяет ему быстро обрести возможность стать учителем для других людей. Его душа всегда к этому стремилась.
Наша жизнь — это круг, где всё то же,
Чаще думаем мы, или реже.
Кто-то скажет: «Спираль!». Что ж, быть может…
Только мысли в КОНСТРУКТОРЕ те же.
Толчок к пробуждению, резкое возвращение из спасительного сна: «Ааааах!».
Топор взвился в воздух и со стремительным выдохом — свистом ударил по голове в самое темечко. Голова с треском разлетелась на маленькие звенящие осколки. Тело неловко, упав на колени, принялось лихорадочно собирать эти кусочки воедино, пытаясь решить сложнейшую головоломку.
Головоломка, посмотрев свысока на эти жалкие попытки, злорадно ухмыльнулась, поднялась повыше и, снова, безжалостно обрушилась на страдальца, окончательно разбив и без того не собранную голову.
Первая мысль раскаленным свинцом прожгла в мозгу пылающую дорожку до центра восприятия. Приняв мысль в свои объятья, центр восприятия разложил ее на составляющие, и передал дальше, в блок понимания. На уровне понимания мысль обрела свой законченный вид и озвучила себя: «Рюмку водки бы, и рассолу…».
Одного этого было уже достаточно для того, чтобы организм отпустил жуткий спазм, охвативший его во сне. Тело
«Надо побыстрее чего-нибудь выпить», — вторая мысль уже не причинила такой боли как первая. «Тааак…Побыстрее — значит побыстрее…Нужно открыть глаза, вспомнить, где я нахожусь, найти какой-нибудь спасительный алкоголь…». Поворот на бок, осколки головы, впившиеся в мозг, резкий рывок занавесок век в разные стороны, и…
Мальчик даже улыбнулся. Рассмеяться от счастья просто не было сил. Прямо перед ним, на замызганном столике, посреди какой-то воспаленной комнаты, стояла початая бутылка дешевого портвейна, вся в сладких отпечатках и пыльная. Но разве это сейчас имело значение? Сейчас цель — прийти в себя.
Глаза закрылись, так и не успев оценить окружающее. Тело конвульсивно изогнулось от вкуса поступающей в него жидкости. Но дешевое пойло уже сделало свое дело. Сознание, вместе с тошнотой, ломотой и головной болью, потихоньку, но неотвратимо уплыло, за ненадобностью, в темноту Высших Сфер, отключив мозг от ощущения тела, брошенного на борьбу с залитым в него заново, ядом.
Бутылка выскользнула из расслабившихся пальцев, шлепнулась на что-то мягкое и мокрое, скатилась на пол и прокатилась по нему примерно с полметра, оставляя за собой странные, густые, красные пятна. За секунду до того, как сознание окончательно покинуло тело, оно успело уловить…
…резкий щелчок открываемой двери…
Резкий щелчок открываемой двери!
— Встать, к стене, руки над головой! — Голос надзирателя нещадно бил по внутренностям, которые отзывались неприятной вибрацией. Войдя в камеру, охранник ткнул дубинкой молодого человека, только что исполнившего команду.
— Саверин! — рявкнул он, — уже четыре года сидишь, а БЫСТРО все делать так и не научился!
— Прошу прощения, господин надзиратель, — несмело поворачивая голову, начал было говорить заключенный, но тут же получил новый тычок дубинкой под ребра.
— Кто разрешил оборачиваться?! — Раскаты грубого голоса ступеньками запрыгали по тюремному коридору. — Или ты хочешь, чтобы я тебя инвалидом на законных основаниях сделал?
— Прошу прощения, господин надзиратель, — на этот раз фраза застряла между стеной камеры и плотно прижатой к ней головой заключенного.
— Лаадно, — смягчился вертухай, — сегодня я добрый. Тебя чего-то доктор в лазарет к себе попросил. Ты, что, нездоров?
— Никак нет, Ваше благородие, чувствую себя хорошо, — по-прежнему глядя в стену перед собой, ответил молодой человек.
— А что тогда? — не унимался надзиратель.
— Не могу знать, господин начальник.
«Хотя знаю, конечно, прекрасно», — подумал
Звон клю-чей, стон, открываемых две-рей, звук шагов передо мной, руки сомкнуты за спиной; дверь, яркий свет: «Стой!». Стол-врач-стул, толчок в плечо: «Сесть!». Сел. «Здравствуйте, доктор».
Второй час пошел. Мне надоела вереница черно-белых клякс, мелькающих у меня перед носом.
«Да ничего я не вижу, кляксы и всё! Хотя…Здесь, будто на таракана похоже, а здесь вроде как на бутылку. А вот эта, эта — на стол с яствами, винами там всякими…»
В начале четвертого часа, когда я вымотался окончательно, доктор спрятал в стол картинки и, скрестив пальцы рук, сказал:
— Послушай, Саверин. Ты что, все время о выпивке думаешь?
— Да, господин доктор, — мои ладони невольно сжались,
. — Не знаю, почему.
