И вот с таким вражеским военачальником, со всеми его талантами и недостатками, мне вскоре предстояло схлестнуться на поле боя. Силы Мюрата уже выдвигались против нас в ночи. И я ощущал их грозное приближение буквально кожей. Тем не менее, я не думал о том, что Мюрат набросится на какой-то заброшенный чумной монастырь всей мощью, которая имелась в его распоряжении. А, насколько я помнил, в битве при Аустерлице под командованием у маршала находились до семи с половиной тысяч кавалеристов. Вот только, конной артиллерии у его корпуса было немного, всего 3 или 4 батареи по 6 орудий. И сейчас против нас одновременно все эти силы, разумеется, не будут задействованы. Должно быть, по лесной дороге от Вестина выдвигался в нашу сторону лишь передовой отряд. Но и одного кавалерийского полка с поддержкой конной артиллерии с лихвой хватит, чтобы разгромить наши силы прикрытия у переправы.
Время перевалило за полночь, луна освещала руины древнего монастыря, стоящие посреди заснеженного леса, и в морозном воздухе витало предчувствие грядущей битвы, а я стоял на башне, погруженный в раздумья о том, какая участь уготовлена мне в предстоящем сражении: стать побежденным или победить самому? Вглядываясь в сторону севера, я видел, как на участке дороги, хорошо просматривающемся с башни там, где эта дорога выходила из-за соседнего холма, показались огоньки факелов. Это французские пехотинцы освещали дорогу кавалеристам, двигавшимся в темноте очень осторожно и потому медленно. Наблюдая за неторопливым приближением неприятеля и ежась от холода в своей шинели, я почему-то подумал, что война, как и зима, не знает пощады, она всегда безжалостна и холодна к человеку.
Продолжая думать о вражеском военачальнике, я ловил себя на том, что Мюрат, с его хитроумными замыслами и лихим нравом, вызывал у меня смешанные чувства. Я знал о его славе, но, она была какой-то противоречивой. С одной стороны, он ловко обманул австрийцев, заставив князя Ауэрсперга поверить в мнимое перемирие, которое не имело под собой основы. Но, с другой стороны, как говорил Наполеон, у Мюрата было много отваги и мало ума. И это сочетание легко могло стать для маршала, как благословением, так и проклятием в предстоящей битве.
Я понимал, что, несмотря на всю его храбрость, Мюрат отнюдь не был безупречен. Его умение хитрить и давить неприятеля лихим кавалерийским наскоком гарантировало победу далеко не во всех случаях. Например, князь Багратион, который командовал арьергардом нашей армии, вполне успешно этому Мюрату противостоял, успешно маневрируя. Разумеется, я не мог позволить себе недооценивать противника. Но, силы Мюрата, которые уже выдвигались в нашу сторону в ночи, не могли быть сейчас очень уж большими. Вряд ли маршал так быстро привел все свои войска в Вестин, чтобы оттуда атаковать нас. Хотя, кто его знает?
Думая о предстоящем сражении, я чувствовал, словно время замедляет свой бег. А мое восприятие пространства ограничивается полем предстоящего боя. Как будто и время, и пространство вокруг меня готовились к неизбежному столкновению. Все чувства мои обострились до предела. И каждый звук, каждый шорох в лесу, приносимый ветром, напоминал мне о том, что я нахожусь на пороге грандиозных перемен, которые способны повернуть историю этой войны совсем в иную сторону. Быть может, я, как попаданец, все-таки изменю этот мир 1805 года, хотя бы тем, что смогу остановить Мюрата возле этой переправы через речку с названием Ракитная?
Поручик Федор Дорохов снова вызвался возглавить нашу разведку. Поскольку кавалерии у нас осталось мало, не больше взвода, и сколько-нибудь эффективно противостоять многочисленным французам в открытом бою она никак не могла, я разрешил Дорохову задействовать в качестве разведчиков всех наших всадников. Чем больше я общался с Федором, тем больше понимал его. И он уже виделся мне не циничным нарушителем воинской дисциплины, а храбрым офицером, настоящим героем с огненной душой и с непоколебимой решимостью, который с каждым днем все больше ощущал на себе бремя ответственности, вырастая, как командир, в профессиональном плане. Ведь Дорохов в последнее время внимательно слушал мои замечания по тактике, впитывая новые знания. В нашем трудном походе он постоянно старался добровольно брать на себя самые трудные боевые задания. И потому он сделался примером и символом надежды на победу для всех наших кавалеристов, которые, несмотря на свою малочисленность, горели желанием еще и еще раз поквитаться с французами за поражение при Аустерлице. В глазах у поручика почти всегда светился задорный огонек, а его саркастическая улыбка и грубый армейский юмор поднимали моральный дух наших бойцов даже в самые мрачные часы противостояния с неприятелем.
