Уже от входа в караульное помещение до меня донесся богатырский храп Федора Дорохова. Поручик прямо там и заснул, едва его привезли на бричке денщики майора Леонарда Моравского и отдали нашему караулу после попойки в офицерской таверне. И теперь, развалившись на сундуке с боезапасом, он выдавал такие «трели», что караульные не смогли бы заснуть при всем желании. В то же время, будить командира и переносить его на другое место, более подходящее для сна, бойцы не рисковали, зная, что Дорохов, когда пьяный, обладает весьма буйным нравом и легко может пустить в ход кулаки. Слушая громкие переливы храпящих «аккордов», служивые, стоящие на постах, обменивались усталыми взглядами, наполненными иронией.
Они знали, что будить командира и переносить его на другое место — задача неблагодарная: Дорохов, когда пьяный, обладал буйным нравом и легко мог пустить в ход кулаки. Но в этот момент, когда я появился на пороге, солдаты приободрились. Они видели в моем лице справедливое начальство, которое, наверняка, быстро наведет порядок.
— Переносите поручика в офицерскую комнату! — скомандовал я сразу же. Мой голос прозвучал твердо, и солдаты, не раздумывая, взялись за ноги и руки Дорохова. А он, открыв один глаз, посмотрел на меня хмельным взглядом, и пробормотал, улыбнувшись:
— Да вы, ротмистр, как я погляжу, получили уже чин австрийского полковника… Не знаю даже, стоит ли поздравлять… Союзники у нас неважные… Хотя пиво у них отличное…
В его интонациях смешивались недоумение и пьяная пренебрежительность к обстоятельствам. И его слова, полные сарказма, заставили меня усмехнуться. Это был тот самый Дорохов, которого я знал: даже находящийся в состоянии сильного опьянения, он сумел найти повод для шутки. Но мне все-таки стало грустно, что в выпивке Федор не знает меры.
Как только Дорохова уложили в постель, он снова захрапел. Но, закрыв дверь из толстых досок, ведущую в его комнату, мне удалось существенно приглушить звук. После пивного духа, смешанного с запахами лука и чеснока, который распространял вокруг себя пьяный поручик, мне захотелось еще немного подышать свежим воздухом. И я вышел за порог казармы, чтобы постоять на крыльце рядом с часовыми, вдыхая морозный воздух, глядя на декабрьские звезды и внимая ночной тишине. Она окутала заснеженный городок и казарму, словно ватой, в которой потонули перед рассветом все звуки. Возможно, для Здешова заканчивались последние мирные сутки.
А я в этот момент думал об Иржине фон Шварценберг. Мне показалось, что на этот раз баронесса не слишком интересовалась моей персоной, и на ужине у ее тети Радомилы оказывала мне слишком мало знаков внимания. Иржина даже не искала поводов, чтобы выйти вместе со мной, как она, обычно, делала это раньше. Возможно ли, что она меня уже разлюбила? Ведь женщины так часто непостоянны в любви!
Меня охватило чувство одиночества. Я понимал, что впереди ждет не только борьба с врагами, но и мои личные внутренние сражения с самим собой, со своими собственными сомнениями. С другой стороны, я понимал, что настает время, чтобы отбросить все сердечные муки и начинать действовать решительно, чтобы вести за собой других людей и становиться тем, кем я должен был стать здесь, в этой реальности 1805 года. Ведь не просто так же меня забросили в это время некие высшие силы? Я развернулся и направился внутрь казармы, готовясь немного отдохнуть и поспать, чтобы с новыми силами встретить следующий день, полный очередных испытаний.
Постояв несколько минут на воздухе, я вернулся внутрь казармы и вошел в комнату, предназначенную мне, в которой запах свежей побелки смешивался с запахом недавно оструганных новеньких досок пола. Я улегся на койку, но разные мысли не давали мне уснуть сразу. Милый образ молодой вдовы не покидал меня. Я вспоминал, как она смеялась, как ее глаза светились любовью и надеждой, когда мы находились наедине. Но сейчас, казалось, она сделалась недоступной, словно звезда, сверкающая в вышине над облаками.
И я погрузился в размышления о том, что же могло повлиять на отношение Иржины ко мне после всех тех опасностей, которые мы пережили вместе. Возможно, причиной стало недовольство ее тетушки Радомилы? Или что-то иное? Я терялся в догадках. Но, нечто, определенно, охладило наши отношения. Накрывшись одеялом, я по-прежнему чувствовал, как одиночество обвивает меня, словно этот затянувшийся слишком поздний и холодный зимний вечер.
Погружаясь в раздумья о том, что могло повлиять на Иржину, я чувствовал, как холод зимнего вечера проникает не только в мою комнату, но и в саму суть моего существования. Я вспомнил, как баронесса смотрела на меня влюбленными глазами в то время, как я командовал солдатами, когда наш отряд преодолевал опасности, встречавшиеся на пути из Гельфа в Здешов. И мне казалось тогда, что ничего не сможет уменьшить любовь этой женщины ко мне. Но, похоже, я был слишком самоуверен, и теперь, словно мрачная тень, между нами возникла пропасть недопонимания и сомнений, причину возникновения которой я не мог понять.
