— Я понимаю вас, господин Юань, но они зубрят каноны всю жизнь, чтобы стать чиновниками, а в итоге опошляют сами каноны, которые воспринимаются зазубренными с детства надоевшими заскорузлыми прописями! Не говоря уже о том, что эти ваши «исполнительные чиновники» порой совершенно не умеют думать головой! То, чего нет в вызубренных ими канонах, просто приводит их в ступор!
— Есть такое, не отрицаю, но что поделаешь, Ло? Я всё равно отберу толковое сочинение по государственному управлению или судебному делопроизводству, нежели гениальные бредни представителя «фэнлю»[4].
Голоса удалялись, и последние слова Сюаньжень едва расслышал. Он задумался. Если говорить о нём самом, то он был скорее согласен с неизвестным Юанем, нежели с Ло. Его братцы умели недурно сочинять стихи, но больше, увы, ни на что годны не были.
Через красные ворота Сюаньжень вышел на аллею, как говорил указатель, ведшую в библиотеку. И вскоре он действительно заметил здание с лакированными колоннами и синей черепичной кровлей.
В библиотеке он застал двух мужчин, склонившихся над пожелтевшим свитком. Один из них, пожилой, высокий, с величественной седой головой, был в роскошном парчовом халате. У другого, помоложе, заметно редели волосы. Сейчас этому человечку с узкими сутулыми плечами завзятого книжника было, вероятно, за пятьдесят. Морщинистым лицом и шеей он напоминал рассерженную черепаху. При звуке раздвигающейся двери он сердито поднял глаза на Сюаньженя, но ничего не сказал. Старший же окинул его беглым безразличным взглядом, брошенным поверх толстой стопки книг, лежавшей на столе. Они заговорили — и Сюаньжень безошибочно угадал в них людей, которых недавно слышал.
Он извинился и вышел, чтобы не мешать старшим, в сумерках добрел до хозяйственных построек. В это время дня они были пустынны, если не считать пары неряшливо одетых мужчин с ведрами и метлами. Не обращая на них внимания, Сюаньжень прошёл через двор мимо сосен и жиденьких кустиков к кухне. Здесь царили запустение, грязь и противно пахло заплесневелым зерном и протухшей рыбой. Сюаньжень вздохнул и побрёл назад, вышел в город на ближайший рынок и купил два пирога с овощной начинкой, потом вернулся в павильон.
Экзамены начинались завтра. Надо было выспаться.
[1]Тридцать лет
[2]Сорок лет
[3]Верхняя одежда
[4]«Фэнлю» 風流 «Ветер и поток» — особый стиль жизни в Китае, глубоко укоренённый в даосской, буддийской, конфуцианской философии. Означает ветер как круговорот «ци» во Вселенной, а иероглиф «лю» ассоциируется с потоком воды — свободным, мощным, изменяющимся, метафорой «дао». «Фэнлю» сформировало художников, музыкантов и литераторов «вэньжэнь» (в пер. «интеллектуалы»), которые творили в свободное время не ради академических изысканий и статуса профессиональных художников, музыкантов и литераторов.
Порой остановка — это лишь выдох перед новым вдохом
…Чжао Шэн не склонен был в последний момент повторять пройденное. Что запомнил, того не забудешь, а что в памяти не отложилось — про то глупо и вспоминать. Вселившись в комнату, он просто сел у углу кровати и задумался о домашних делах. Тут к помещение, прерывая его мысли, зашел, едва не коснувшись макушкой верхней притолоки двери, молодой мужчина, представившийся Ченем Сюаньженем. Шэн окинул взглядом широкие плечи, почти заслонившие дверной проход, отметил умное волевое лицо. Такие лица чаще встречаются у военных, подумал он, а вот погляди-ка, этот верзила экзамены сдавать явился.
Чжао Шэн представился Ван Шэном, как числился в документах, и обрадовался, что его сосед, едва сложив на кровать вещи, куда-то ушел. Шэн хотел побыть в одиночестве, но не прошло и нескольких минут, как в коридоре раздался шум и двое студентов, поприветствовав друг друга, как старые знакомые, заговорили о предполагаемой теме экзаменационного сочинения.
— На прошлых экзаменах была тема «Как сыновне-почтителен этот Минь Цзыцянь!» А шесть лет назад из всего параграфа дали фразу «духам не своих предков», и учащийся должен был из них соткать канву сочинения. Интересно, что дадут на этот раз?
Голоса затихли. На скулах Чжао Шэна заходили желваки. И первая, и вторая тема были взяты из «Лунь юй»[1] Кун-цзы. «Как сыновне-почтителен этот Минь Цзыцянь! Другие люди отзываются о нём так же, как его родители и братья…» Это из девятой главы. Четвертый параграф. «Приносить жертвы духам не своих предков — проявление лести». Это из второй главы. Параграф двадцать четыре.
Отличные темы, как раз для него. Господин Ван, его дорогой отец, даже выйти проститься с ним не удосужился, да и до того семнадцать лет знать его не хотел. Где же тут взять сыновнюю-то почтительность? Приносить жертвы чужим покойникам — лесть? Что у тебя с головой, Кун-цзы? Это отчаяние. Ну да, ладно, это комариные укусы расчесать можно, а старые обиды лучше не трогать. «Как сыновне-почтителен этот Минь Цзыцянь…»
