Госпожа Мин оставила детей и вышла на веранду. Опечаленная женщина снова вздохнула. Жизнь её семьи утекала, как вода меж пальцев. Дети оказались никчемными, муж — пустым и ветреным. И что ждёт её завтра? Волосы седеют, глаза слепнут, и только луна будет бледным бельмом пялиться сверху ночами на развал её дома…
Ветер усилился, прошуршав у пруда зарослями осоки. Вдруг невесть откуда вступила флейта, и от её чистого звука даже несущий его ветер умягчился и понежнел, точно взмах веера. Госпожа узнала мелодию «Ряски на озере»: напев точь-в-точь повторял порывы ветра. В напеве не было ни печали, ни веселья, он пел о спокойной озёрной глади, о лёгком ветерке и душевном покое. Госпоже Мин не хотелось, чтобы музыка смолкла, хотелось подойти ближе, чтобы звук флейты не разливался по окрестностям, а принадлежал бы только ей одной.
Играл, сидя на мостике, Чжао Шэн. Его волосы были собраны в узел на затылке, а тёмное платье, какое обычно носили послушники при храмах, только оттенило утонченную красоту юноши. Рядом с ним лежали садовые инструменты, и госпожа Мин заметила, что за минувшие полдня он привел в порядок двор садового домика и починил сорванные ураганом перила моста.
Госпожа медленно пошла к мальчику, огибая веранду. Чжао Шэн заметил её, поднялся, но продолжал играть, и последний аккорд флейты прозвенел и смолк тогда, когда госпожа Мин ступила на мост.
Шэн вежливо поклонился и спросил, сыграть ли ему ещё? Женщина молча кивнула, и юноша заиграл. Эта мелодия тоже была известна: песенка любовной тоски девушки, находящейся вдали от возлюбленного. «Если бы я могла послать тебе по ветру те мысли, что мучат меня, понял бы ты слова мои? Сумел бы ответить?» Но в исполнении мальчика напев изменил звучание, сейчас это была песня о разобщенности душ, о невозможности излить словами то, что на сердце, об одиночестве и непонимании. Когда замолк последний звук, госпожа Мин глухо проговорила заключительные слова напева: «Ты не сумел бы ответить…»
Шэн опустил флейту и поднял глаза на госпожуМин.
— В этом доме никто не может ответить вам, не правда ли?
Госпожа Мин выпрямилась и внимательно посмотрела на Чжао Шэна. Её нисколько не задело, что мальчик столь спокойно заговорил о её семье, но его слова подлинно удивили.
— А откуда ты знаешь?
— Лицо — отпечаток души. Едва я увидел вас, понял, что вы умнее, сильнее духом и талантливее всех в этом доме.
Лесть, прозвучавшая в словах мальчика, была тонкой, однако госпожа Мин заметила её. Лесть обычно — оружие ничтожеств, стремящихся расположить к себе и подлизаться к сильному, но она не любила подлиз. Однако юнец стоял прямо и смотрел взглядом отнюдь не заискивающим. Чжао Шэн спокойно продолжал:
— Человек выдающийся, но лишенный благородства, сравнивая себя с простецами, превозносится духом, а благородный испытывает тоску. Ваша боль в том, что рядом нет равного, того, кто «сумел бы ответить…»
Госпожа Мин побледнела. Если это была и лесть, то слишком жестокая. Этот малец точно видел её насквозь.
— Почему ты так умён? Тебе же только шестнадцать лет! И почему мои дети ничего не смыслят ни в чём? — сорвалось у неё в сердцах.
Вопрос ничуть не затруднил отрока.
— Человек начинается с горя, госпожа. Мое рождение год на год совпало с бедой, и мне пришлось уже в три года начать думать. Вашим же детям думать пока не приходилось. Повода не было. Мне сыграть вам ещё, госпожа?
[1] Род гуслей.
Когда бушует ураган, нет смысла с ним бороться —
разумнее укрыться и переждать.
Сюаньжень проснулся на рассвете и сразу понял, что за ночь ничего не изменилось. Глаз его легко подмечал ничтожные мелочи в обстановке, запахи били в нос, уши ловили каждый шорох. Сюаньжень также ощутил, что пока он спал, в его комнате кто-то побывал. Это было так же ощутимо и бесспорно, как рассвет за окном.
В глубине коридора послышались шаги, в комнату постучали. Сюаньжень отозвался. На пороге появилась девушка с глуповатым лицом, и Сюаньжень сразу понял, что в его покоях была именно она. От девицы исходил запах тела, довольно приятный, аромат каких-то дешевых благовоний, чая и чего-то еще — неразличимого, но отталкивающего.
— Господин позволит принести ему воды для умывания? — девушка со страхом покосилась на столик, где вчера стоял таз с водой. Теперь его не было.
Сюаньжень спросил, заходила ли она в его покои, пока он спал? От девицы снова потянуло противным запахом, и она испуганно кивнула, сказав, что утром она забрала таз для умывания и подбросила угля в жаровню. Это её обязанность, господин не должен гневаться…
Сюаньжень кивнул. Он вовсе не гневался. Спокойное выражение его лица успокоило и девицу. Она негромко спросила.
— Господину было плохо? В тазу была кровь…
— Ничего страшного, просто кровь пошла носом.
