Авторский сборник Филипа Дика (1928–1982) «Сохраняющая машина» (1969) представляет известного американского фантаста как блестящего мастера короткого жанра; каждая новелла в нем может быть легко развернута в роман или стать сценарием фильма. Здесь и история девушки Сильвии, запросто общавшейся с ангелами (из рассказа «На тусклой Земле»), и рассказ-шутка о последствиях брака с инопланетянкой («Что за счастье быть блобелем!»), и сага о попытках землян спасти произведения искусства от гибели с помощью самой Природы (рассказ, давший название сборнику).Обложка: Барклай ШоуИллюстрация: У. Барлоу «Thype», 1981 г.
PHILIP K. DICK
The Preserving Machine and other stories, 1969
Авторский сборник
© Перевод, оформление.
ЗАО ТИД «Амфора», 2004.
Серия: Кенгуру
Перевод: М. А. Пчелинцев
Доктор Лабиринт откинулся в шезлонге, подтянул сползшее с коленей одеяло и отрешенно закрыл глаза.
— Ну и?.. — спросил я.
Я стоял у небольшого костерка и грел озябшие руки. Вечер был холодный и солнечный, лос-анджелесское небо сверкало почти незамутненной голубизной. За скромным жилищем Лабиринта виднелись на горизонте горы, к ним убегали пологие, мягко колышащиеся волны — небольшой лес, создававший иллюзию девственной природы, хотя мы и находились в пределах городской черты.
— Ну и?.. — повторил я. — Так, значит, машина работает в полном соответствии с вашими ожиданиями?
Не получив ответа, я повернулся. Старик угрюмо наблюдал, как по одеялу медленно ползет огромный тускло-коричневый жук. Жук поднимался медленно и методично, на его лице застыло выражение нерушимого собственного достоинства. Перевалив через вершину, он скрылся на дальнем от меня склоне; мы с Лабиринтом снова остались одни.
Лабиринт взглянул на меня и вздохнул.
— Да работает она, работает, и вполне прилично.
Я поискал жука, но тот уже куда-то исчез. Небо понемногу темнело, легкий вечерний бриз приносил с гор зябкий холодок; я придвинулся поближе к костру.
— Расскажите мне поподробнее, — сказал я.
Подобно большинству людей, которые много читают и располагают избытком свободного времени, доктор Лабиринт постепенно пришел к убеждению, что нашей цивилизации уготована та же судьба, что и античной. Думаю, Лабиринт видел, как образуются те же самые трещины, которые разорвали древний мир, мир Греции и Рима; во всяком случае, он был твердо убежден, что со временем наш мир, наше общество тоже погибнут, после чего наступит долгая тьма.
Эта безрадостная перспектива естественным образом заставила Лабиринта подумать обо всех милых, прекрасных вещах, обреченных на уничтожение в грядущих общественных катаклизмах. Он заранее скорбел о живописи и литературе, об этикете и музыке, обо всем, что будет безвозвратно утрачено. И ему казалось, что изо всех этих великих, благородных вещей музыка погибнет первой и наиболее полно.
Музыка, думалось ему, есть самое ранимое изо всех искусств, самое хрупкое и утонченное, наиболее подверженное разрушению.
И это глубоко беспокоило Лабиринта, потому что он любил музыку и не мог без содрогания представить себе время, когда не будет больше ни Брамса, ни Моцарта, не будет благородной камерной музыки, вызывавшей у него представления о пудреных париках и натертых канифолью смычках, о тонких, высоких свечах, медленно оплывающих в вечернем сумраке.
Каким сухим и несчастным будет этот мир, мир без музыки! Каким затхлым и невыносимым!
В конце концов Лабиринт пришел к мысли о сохраняющей машине. Было это так: однажды вечером, когда он сидел в мягком, глубоком кресле и слушал приглушенные звуки льющейся из проигрывателя музыки, его посетило видение. Его мысленному взору предстала партитура шубертовского трио, последний, изрядно потрепанный экземпляр, валяющийся на полу какого-то разгромленного, разграбленного здания, скорее всего — музея.
В небе проплывает бомбардировщик. Бомбы разносят музей в клочья, превращают в груду битого кирпича и штукатурки. Последняя партитура исчезает, ей суждено сгнить под обломками.
И тут доктор Лабиринт увидел, как партитура начинает прокапывать себе выход наружу, выбирается на поверхность, подобно засыпанному землей кроту.
Если бы музыка была наделена самым обычным, заурядным инстинктом самосохранения, какой есть у любого крота, у любого червяка, насколько все было бы иначе! Если бы удалось трансформировать музыкальные произведения в некое подобие живых существ, в когтистых, зубастых животных, они могли бы и выжить. Для этого нужно построить машину — машину, переводящую музыкальные партитуры в живые формы.
Но доктор Лабиринт не мог сделать этого сам, он не был инженером. Поэтому он набросал несколько эскизов и разослал их по лабораториям. Нетрудно догадаться, что едва ли не все эти лаборатории были предельно загружены выполнением военных контрактов. Но в конце концов Лабиринту повезло. Его замысел привел в восторг сотрудников одного небольшого провинциального университета, и они тут же приступили к разработке машины.
Через какое-то время Лабиринт получил открытку. Работа продвигалась весьма успешно, более того, машина была уже почти закончена. Для заключительного испытания ей скормили пару популярных песенок. Результат? Две мышевидные зверюшки, которые выскочили из машины и начали метаться по лаборатории; в конечном счете их поймала и съела лабораторная кошка. Но машина удалась, в этом не было никаких сомнений.
