— Это Клара, моя подруга. Я с ней не расстаюсь. На сердце у меня потеплело. А тут Летиция еще прибавила, с железом:
— С капитаном я поговорю. Он возражать не будет.
Папаша Пом поглядел на лекаря и подмигнул:
— Ты, я смотрю, паренек с характером. Это правильно.
Я быстро исследовал кают-компанию, перелетев сначала на стол, потом на лафет кормовой пушки. Их тут было две — именно что шестифунтовые, я не ошибся. Во время боя стволы просовывают в открытые порты и палят. Оттого стены помещения, тесного и довольно неприглядного, были пропитаны копотью и пороховым дымом.
М-да, видал я на своем веку кают-компании и получше.
Дощатый стол, вокруг — восемь привинченных к полу грубых стульев. Оконные стекла поцарапаны. По бокам рундуки — самые простые, из просмоленной сосны. На «Святом Луке» в кают-компании была мебель красного дерева, серебряная посуда, индийский ковер. А тут единственное украшение — тронообразное капитанское кресло на глухом дубовом коробе, да и то зажатое меж двух орудии.
— Это зачем? — спросила Летиция, разглядывая круглую крышку посреди сиденья.
Папаша Пом скривился:
— Дезэссар важничает. Не может, как все нормальные люди, в ведро делать. — Он поднял крышку, я заглянул в дыру и увидел внизу воду. Выхолит, эта часть кормы нависала над морем. — Ишь, барин. Справляет нужду, будто король на троне.
Сглотнув, она спросила:
— А остальные, значит, делают в ведро? И что потом?
Ее, кажется, сильно беспокоил этот вопрос. В сущности, с учетом физиологических различий между полами, это и понятно.
— Как что? Если ты…, просто выплескиваешь за борт. А коли…, то кидаешь на веревке в море и потом вытаскиваешь.
Штурман использовал два весьма пахучих словечка, которые я повторять не стану. Я заметил, что Летиция повторила их про себя, пошевелив губами. Очевидно, в пансионе ее таким выражениям не научили.
— Но почему капитан… здесь, за обеденным столом, а не в своей каюте? — тут же применила она новообретенное знание на практике.
— Это и есть его каюта. Вон на том рундуке он спит, а другой рундук запирается на ключ. Это капитанский шкаф. Там корабельная казна, ключ от порохового погреба, карты. На таком просторе живет один, бесстыдник! — с осуждением молвил штурман. — На других кораблях в кают-компании квартируют еще старший лейтенант и штурман. Но у нас порядки другие. Все офицеры, будто бараны, должны в одной каюте тесниться: оба лейтенанта, канонир, мичман, я. Каждый раз, когда мне надо в лоцию заглянуть, изволь разрешения у Дезэссара спрашивать! Слыханное ли дело? Для вас с монахом, правда, отгородили закуток на пушечной палубе. И то лишь потому, что нужно же где-то устроить исповедальню.
— Значит, я буду жить в исповедальне? — растерялся мой бедный Эпин. — Но это… довольно странно!
— А не странно, что в исповедальне стоит 12-фунтовая каронада? Ничего, в тесноте да не в обиде. Кроме капитана один только адмиралтейский писец живет на особицу. Ему так по закону полагается — обитать отдельно, с несгораемым, шкафом.
— Скажите, папаша Пом, а в чем состоят обязанности писца?
Штурман принялся объяснять, но вскоре рассказ был прерван.
В дверь постучали, просунулась щербатая рожа дневального.
— Ребята собрались. По одному заходить или как?
Летиция подобралась, села за стол и достала из широкого кармана тетрадку, кожаную чернильницу с крышечкой и перья.
— Ясное дело, по одному! Да раздевайтесь заранее, снаружи. Нечего зря время терять! — Кербиан повысил голос, чтоб его слышали за дверью. — Офицеров, сынок, осматривать незачем — обидятся. Я тебя с ними после познакомлю.
И медицинский осмотр начался.
— Ты уж не привередничай, — напутствовал лекаря папаша Пом. — По закону положено, чтоб у человека конечности были целы, чтоб на каждой руке не меньше трех пальцев, а во рту не меньше десяти зубов.
— Я знаю, — отрезала Летиция, хотя, уверен, впервые об этом слышала.
«Спокойно, спокойно», прокурлыкал я ей в ухо. Уголок рта у девочки подрагивал, голубая жилка на виске отчаянно пульсировала.
В кают-компанию, переваливаясь на кривых ногах, вошел совершенно голый волосатый дядька и ощерился единственным желтым зубом.
— Это Хорек, корабельный плотник. У него немножко меньше десяти зубов, но очень уж нужный человек.
— А фамилия как?
Летиция приготовилась записывать.
— Хорек, — подумав, ответил плотник. — Господин доктор, мне бы мази какой, а то свербит — мочи нет.
Он показал себе на пах, и моя питомица затрепетала.
Мужской предмет у Хорька был весь в струпьях и язвах — обычное для матроса дело. Меньше надо шляться по портовым борделям.
Насколько мне известно (а мне, напоминаю, известно о Летиции всё) сей орган, будучи девицей, она доселе видела только на античных скульптурах и представляла себе совершенно иначе.
— Что это за уродство?! — вскричала она, безмерно оскорбив плотника.
— Чего это «уродство»? Обычная испанка!
Вот ведь интересно: испанцы ту же самую хворобу называют «французкой».
