Эта песня нам с Летицией полюбилась. Конечно, ее содержание не выдерживает никакой критики. У ласточки не может возникнуть желания спариться с соколом. Во-первых, это невозможно с точки зрения биологии, а во-вторых, хищник ее просто сожрет. (Жуткие твари эти соколы, доложу я вам, хотя летают, ничего не скажешь, красиво.) Но все равно приятно, когда люди поют о пернатых с искренним чувством, без всегдашнего своего пренебрежения к особям иного, нечеловечьего устройства.
Матросские песни всегда очень длинны, ибо поют их для облегчения монотонной и неспешной работы. Я так и не понял, сколько в балладе куплетов. Ласточка выполнит какое-нибудь из своих бесчисленных дел — добудет прутик для гнезда, поймает козявку и так далее — и замирает, глядя в небо.
После каждой строфы исполняется припев:
Как во всех хороших песнях, смысл здесь совсем не в том, о чем поется. Полагаю, безвестный сочинитель вложил в неуклюжие строчки мечту о другой жизни, которой у простого матроса никогда не будет. Впрочем, на корабле всяк распевал о ласточке и соколе на свой лад — кто грустно, кто беззаботно, а кто и насмешливо, — возможно, вкладывая в слова свое значение.
Ни разу не довелось нам услышать историю ласточки до конца. Всегда что-то мешало. А может, песня ничем не кончалась? Такое тоже бывает.
В первое утро юнга Ракушка услаждал наш слух недолго.
— Сколько времени, такой-рассякой, ты будешь возиться на одном месте? — заорал сверху боцман. — Линька захотел, огрызок?
И чудесная серенада оборвалась.
Но свое дело она сделала — задала настроение первому настоящему дню плавания (вчерашний не в счет).
Летиция оделась, посадила меня на плечо и поднялась на палубу.
— Боже, какой простор! — ахнула она.
Мир Будды, Аллаха и Иисуса был золотисто-голубым сверху и золотисто-синим снизу; он благоухал свежим бризом и соленой волной; края двух составлявших его сфер — морской и небесной — смыкались на горизонте.
Я оглядывал лучший на свете пейзаж горделиво, будто сам его сотворил. С одобрением заметил, что у Летиции на глазах выступили слезы восторга. Когда же она, насладившись зрелищем, пробормотала:
— Однако, ужасно хочется есть, — я совсем успокоился.
Океан принял мою питомицу в свое подданство. Морская болезнь не вернется. Всё будет хорошо.
На вахте как раз отбили две склянки — самое время завтракать. Мы отправились в кают-компанию.
По пути матросы приветствовали лекаря, касаясь рукой лба или шапки. На мостике стоял незнакомый молодец в шляпе с облезлым пером. По важному виду и раскатистой брани, которой он сопровождал каждую команду, я сразу догадался, что управлять кораблем для парня дело непривычное. Должно быть, новичок. Потому ему и доверили вахту поспокойней — в ясную погоду, вдали от берега. -
Все остальные офицеры сидели в капитанской каюте за столом.
Они разом повернули головы, но поприветствовал врача только один — рыжий штурман.
— А вот и лекарь со своим попугаем, — весело сказал он. — Кто бы мог подумать, что мы поплывем вместе, мэтр? Поди угадай промысел Божий! Я гляжу, вид у вас бодрый, щеки розовые. Значит, станете настоящим моряком!
Остальные молча жевали, разглядывая новенького.
Капитан Дезэссар резко поднялся, нахлобучил шляпу.
— Пойду, сменю Проныру.
И вышел, оставив в миске недоеденную похлебку. Я перелетел в угол, чтоб привлекать к своей персоне поменьше внимания, и стал наблюдать, как девочка знакомится с офицерами, а заодно попробовал составить мнение о каждом из них.
Лишь двое из сидевших вокруг стола были (или по крайней мере выглядели) джентльменами: щеголеватый штурман и еще один господин с такой кислой миной, будто он пил из стакана не вино или сидр, а чистый уксус. Остальные трое были без париков, без камзолов и на вид ничем не отличались от матросов. Головы повязаны платками, грубые рубахи распахнуты на груди. Что ж, корсарское судно — это вам не регулярный корабль королевского флота.
Да и вели они себя, как неотесанные деревенщины. Если б не развязный ирландец, они еще до но пялились бы на доктора, прежде чем сообразили, что надо познакомиться.
Но Логан, даром что тоже новичок, в два счета всех представил.
— Это Гош и Друа, — показал он на двух крепышей, похожих друг на друга, словно два желудя.
Они и вправду оказались близнецами, а капитану Дезэссару приходились племянниками.
— Я еще не научился их различать, — с улыбкой продолжил Гарри. — Кто из вас кто, ребята?
— Я — Друа[22], потому что я старший, — важно молвил один.
— Всего на полчаса, — возразил Гош[23]. — Зато я первый лейтенант, а ты второй!
Ага, приметил я: у Друа серьга в правом ухе, у Гоша — в левом. Не перепутаем. Друа угрюмо сообщил:
— Ничего. Дядя сказал, что в следующем плавании старшим помощником снова буду я!
— Если опять не потеряешь якорь, как тогда в Бресте, — вставил Левый.
— А ты у мыса Грюэн чуть не посадил нас на мель!
