И тут же почувствовала, что он ее не слышит. И не может слышать, потому что его здесь нет. Здесь находилось только тело, а дух, ведогон, умчался в такие дали, до которых и не докричишься.
И впервые за все это время она ощутила себя покинутой. Боль резким ударом вошла в сердце, будто холодный клинок; Младина судорожно вдохнула открытым ртом, и слезы потекли по щекам, закапали на его грудь.
– Куда же ты… – будто умоляя, шептала она. – Я пришла… Я так долго искала тебя… через леса, через реки… А ты ушел… вернись… вернись ко мне…
Она опустила голову, прижалась щекой к его лбу, заливая его лицо слезами. Лоб его был прохладен, как зеленый лист на рассвете, и слезы ее падали на него, будто роса. И чем яснее она понимала, что прикасается к настоящему человеческому телу и никакое это не видение, тем яснее ей становилось, что кроме тела, тут ничего нет.
– Он не проснется… – Лютава, опомнившись, осторожно тронула ее за плечо. У нее у самой на глаза просились слезы. – Он не услышит. Так его не разбудить. Дух его заблудился…
– Я знаю! – Младина вскинула голову, обеими руками продолжая держаться за Хортеслава. – Я вижу! Сокол мой ясный, вьешься ты меж двумя ручьями, в одном мертвая вода, в другом живая. Чары колдовские тебе ноги спутали, ножи острые твою грудь поранили, и нет тебе дороги ни на тот свет, ни на этот.
– Она видит! – шепнула Лютава, кинув быстрый взгляд на брата. В ее лице отразилась лихорадочная надежда, и она схватила Младину за плечи. – Иди! Ты должна пойти и вернуть его! Может быть, кроме тебя, никому это не по силам.
Младина снова наклонилась к Хортеславу, ласково провела пальцами по его лицу. Он лежал здесь, ее Перун, погруженный в тяжелый зачарованный сон, и ей не было к нему дороги. Она схватилась за лоб: вдруг навалилось ощущение, что все это было уже много, бесконечно много раз… много лет… целую вечность. Она сама стелила ему зимнюю постель из темной шерсти снеговых облаков и сидела над ним, напевая ласковую колыбельную песнь… Любовалась его лицом с закрытыми глазами, но даже не смела прикоснуться холодными тонкими пальцами к высокому крепкому лбу, к золотисто-рыжей бороде, огненно-светлым бровям. Его широкая грудь мерно вздымалась, от сонного дыхания колебались зимние тучи, а изредка прорывающийся могучий храп разносился над землей раскатами грома, заставляя род человеческий дивиться отголоскам грозы в студен-месяц. И тогда молодая Марена нежно улыбалась, радуясь его несокрушимой жизненной силе. А он даже не знал о том, что она сидит рядом, и не ее видел во сне небесный воин…
И она уже едва различала очертания лежащего тела: перед ее глазами сияло само солнце, укутанное в темную пелену облаков. А она была бездной, жаждущей тепла и света этого пламени. Но зато все дороги вниз были открыты ей и знакомы. Она была хозяйкой того мира, где предстояло вести поиски.
Лютава хотела еще что-то сказать, но сама себя зажала рот рукой. Лицо девушки вдруг вспыхнуло, будто изнутри ударил свет какого-то черного солнца – солнца полуночи. Она все так же сидела на лежанке, положив обе руки на грудь бесчувственного Хортеслава, но ее здесь уже не было, и ее не догонят брошенные вслед слова.
В щеку тыкалось нечто холодное, влажное – от этого она и очнулась. Потом по лицу прошлось что-то живое, теплое и тоже мокрое. Потом она ощутила холод, повеяло стылым запахом влажной, но уже подмерзшей листвы. Открыв глаза, она увидела морду склонившейся над ней белой волчицы, а позади нее – темные стволы деревьев и груды бурых листьев. Младина села, огляделась. Кругом только лес – на ветках еще дрожат последние желтые листья, но на земле виднеется первая пороша. Длинные желтые стебли высохшей травы торчат из снежной шапки, укрывшей сам куст. Похоже на дни прихода Марены. Снег, видимо, прошел в первый раз, но земля замерзла, и он, наверное, уже не растает. Но сейчас снег не шел. На том месте, где она лежала, мох был почти сухим, и почему-то ей подумалось, что она сама попала сюда вместе со снегопадом – слетела с неба.
Она встала на ноги, подтянула чулки, провела рукой по лицу, перевязала получше платок. Коса растрепалась, будто она не расчесывала ее уже несколько дней. Младина сняла тесемку, расплела немного, чтобы хоть вид был приличный, открыла берестяной коробок на поясе – поискать гребешка.
Оттуда вдруг выскочило что-то яркое, живое. Подумалось в первый миг – бабочка! Но это была не бабочка. Перед ней дрожало в воздухе соколиное перо – светящееся, будто отломившийся кончик солнечного луча. Младина невольно вскинула руку, торопясь его поймать, но оно ускользнуло и снова зависло в шаге от нее. И задрожало, будто торопилось и призывало идти за ней.
Младина торопливо опять перевязала косу и сделала шаг. Перышко отлетело подальше. Она опять последовала за ним, и перышко уверенно полетело вперед – довольно быстро, но так, чтобы она могла поспеть.
