Командир эскадрильи резко развернулся в мою сторону, словно заметил атакующего врага. Мне ничего не оставалось делать, как маневрировать, чтобы оказаться у Андреева с противоположной стороны. Пристроившись, тотчас же почувствовал, как вздрогнула машина. Тяга мотора прекратилась. Фонарь кабины покрыла темно-желтая пленка, сквозь которую почти ничего нельзя рассмотреть.
Снаряд! — обожгла мысль. — Но откуда? Кто стрелял? Ни мессеров, ни юнкерсов нет. Неужели зенитки?
Открываю фонарь кабины, залитый маслом. Иначе ничего не видно. Стараясь выдерживать необходимую скорость, иду со снижением. Ребята остались где-то вверху. А территория? Чужая… Надо развернуться в свою сторону. В глаза ударили лучи солнца. Плохо, но все же на мгновение успел увидеть бешеную карусель. Это Андреев с хлопцами ринулся в бой против Мессершмиттов-110, пытающихся нанести штурмовой удар по нашим войскам.
Убедившись, что за мной погони нет, выбираю площадку для посадки. Впереди между двумя лесными массивами — снежная поляна. Прямо под крылом мелькают окопы. Свои? Чужие? По мне не стреляют. Вероятно, свои. Необходимо спасти самолет. Жалко сажать его на фюзеляж: погнутся винт, щитки, обшивка. И я решаюсь на запретное — приземлиться на лыжи. Будь что будет… Як плавно касается наста у самой опушки леса и, замедляя движение, оставляет глубокий след.
В лес. Немедленно в лес! А как быть с самолетом? Не отдавать же его немцам, если они поблизости отсюда. Вон уже бегут. Еще минута, и будет поздно. Загоняю патрон в ствол пистолета. И вдруг…
— Хлопцы, сюда! — зычно гаркнул какой-то детина по-украински. — Тут наш летак сив.
Свои. На душе отлегло.
Держа перед собой автоматы, ко мне поспешно приблизились несколько красноармейцев в ушанках, стеганках и валенках. Расспросы. Соболезнования. Но сейчас не до этого. Осматриваю самолет. Не поторопился ли сесть в это укромное местечко? Кажется, нет. Сквозь распоротый капот вижу пробоину в моторе. Вот откуда масло-то било… Что же теперь делать?
Красноармейцы с любопытством осматривают машину, пробуют на ощупь, восхищаются плавностью ее линий, всем ладным, стремительным корпусом. Вероятно, они и не догадываются, что лететь на таком самолете нельзя.
Тот самый детина, с зычным голосом, простодушно спросил:
— А дэ ще люды сыдять?
В другой раз я, наверно, посмеялся бы над его вопросом, но теперь было не до шуток.
— Это истребитель, — ответил я, — и летает на нем один человек.
— За скильких же вин чоловик вправляется?
— Считайте: за летчика — раз, за штурмана — два, за стрелка — три…
— От цэ голова! Нэ голова, а цила рада.
Разговор прервал подошедший командир роты.
— Васильев, — козырнул он, очевидно полагая, что летчик должен иметь большое воинское звание.
— Михайлик. Сержант Михайлик, — уточнил я, заметив, что командир постарше и поопытнее меня.
— Как же это вы так? — кивнул он на беспомощную машину.
Пришлось рассказать все по порядку.
— Тогда пошли на командный пункт, оттуда дозвонитесь до своей части. Мотор привезут?
— Не знаю. Может быть, легче самолет увезти. Приедет техник и решит, что целесообразнее, легче и быстрее.
А Шаповалов, должно быть, запрокинув голову, напряженно вглядывался в суровое небо и с тревогой ждал моего возвращения. Они, техники, всегда беспокоятся о нас, командирах экипажей.
Пышет жаром раскаленная докрасна буржуйка. По справедливости эту печку надо бы называть не буржуйкой, а фронтовичкой: столько уюта приносит она неприхотливым в быту военным.
Мы сидим на грубо сколоченных топчанах и табуретках. Слева от меня примостился Виктор Ефтеев. Теперь он ведущий, вместо погибшего командира звена младшего лейтенанта Сугокона. Поодаль от Виктора — лейтенант Поселянов. Каждый думает о чем-то своем, глядя на потрескивающие поленца в приоткрытой печурке. Должно быть, сама обстановка подсказывает грустно-лирическую мелодию Землянки. — Бьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола, как слеза, — тихо начинает Ефтеев. Поправив растрепавшиеся русые волосы, он вздохнул и вместе со всеми продолжил:
Эта песня дошла к нам солдатскими тропами и поселилась, прижилась в полку, как добрая знакомая, врачуя сердца и души. Гибель и в самом деле могла настичь каждого из нас в любой момент, но тем не менее мы спокойно пели суровые, правдивые строки:
До тебя — это до любимой. А у всех ли они есть, любимые? Всем ли довелось изведать трепетное чувство любви? Наверное, не всем. Многие, как и я, ушли в армию восемнадцатилетними пареньками, и никто нас, разумеется, не ждет. Но уж такова сила слова, что его, как говорят, не выбросишь из песни.
— Так, чего доброго, и слезу недолго пустить, — встрепенулся Поселянов, потирая ладонью синевато-бурые пятна на лице — следы от ожогов. — Может, баланду потравим?
— Давай! Витек, ты не против? — спросил сержант Выдриган.
— Что же, пускай травит, — равнодушно ответил Ефтеев.
