По большому счету, это и не принципиально. Дело в том, что эллины классической эпохи не проводили принципиального различия между ремеслом и искусством. Эти два понятия на древнегреческом языке даже обозначались одним и тем же термином «техне» (отсюда современное слово «техника»).
Мастеров искусства — скульпторов, живописцев, архитекторов — греки в полной мере относили к ремесленникам. Для нас это совсем уже необычно. Мы, например, ценим поэта и художника примерно одинаково, эти слова стали даже отчасти взаимозаменяемыми («поэт — художник слова» и т. п.). Совсем иначе было в античной Элладе. Для ее жителей поэт — боговдохновенный певец, общающийся с музами, а художник всего лишь очень высококвалифицированный ремесленник.
Поэзией могли заниматься на досуге люди самого высокого положения, аристократы. Собственно, подавляющее большинство греческих лириков архаической эпохи (Солон, Алкей, Феогнид и др.) принадлежали к знатной элите. Но чрезвычайно редко бывало, чтобы аристократ занялся, скажем, ваянием или начал писать картины.
Конечно, такие случаи все-таки известны. Один из знаменитейших древнегреческих художников, Полигнот Фасосский, кажется, принадлежал к знатному роду Он, как мы уже знаем, участвовал в создании картин на стенах знаменитой Расписной стой на афинской Агоре. И характерно, что Плутарх специально оговаривает, стараясь оправдать живописца: «Полигнот не принадлежал к числу художников-ремесленников и расписывал портик не из корысти, а безвозмездно, желая отличиться перед гражданами»
Приведем еще одну цитату из того же Плутарха, имеющего справедливую репутацию писателя-моралиста. Этот отрывок очень ярко передает отношение даже к величайшим скульпторам, внесшим колоссальный вклад в развитие мирового искусства. Плутарховское суждение поражает своей категоричной суровостью:
«Кто занимается лично низкими предметами, употребляя труд на дела бесполезные, тот этим свидетельствует о пренебрежении своем к добродетели. Ни один юноша, благородный и одаренный, посмотрев на Зевса в Писе (то есть на знаменитую статую Зевса в Олимпии работы Фидия. —
Даже трудно представить себе, что так относились к деятелям искусства в том обществе, где это искусство достигло, вероятно, самого высокого уровня за всю историю человечества. Перед нами — один из парадоксов эллинского мировоззрения…
Больше мы знаем о матери Сократа — Фенарете. Примечателен уже тот факт, что известно ее имя. Дело в том, что в мире греческих полисов имена женщин из порядочных семейств было не принято произносить в публичных ситуациях, «выставлять напоказ»{30}. Считалось, что это позорит их самих и их мужей, что чем незаметнее представительница «слабого пола», тем лучше. Вот, например, слова великого Перикла: «Та женщина заслуживает величайшего уважения, о которой меньше всего говорят среди мужчин, в порицание или в похвалу»
Такая традиция, конечно, отнюдь не способствовала сохранению в памяти женских имен. По подсчетам ученых, из 62 360 известных из источников жителей Афин (за всю историю полиса) мужчин 56 617, а женщин лишь 5691, то есть в десять (!) раз меньше{31}. Не иначе было и в других эллинских государствах. Если женщина чем-нибудь прославилась сама но себе, то это еще могло спасти ее имя от забвения. Но если она просто являлась матерью какого-нибудь знаменитого человека, как в данном случае, то серьезных стимулов помнить, как ее звали, в сущности, не было. «Никий, Демосфен, Ламах, Формион, Фрасибул, Ферамен — мы нигде не встречаем даже имени матери хотя бы одного из них»
Известно о Фенарете и кое-что еще, помимо имени. Софрониск был не единственным ее мужем. В источниках сообщается. что у Сократа имелся единоутробный брат по имени Патрокл — сын Фенареты, но не от Софрониска, а от некоего Хередема
Считается, что в браке с этим Хередемом (из того же дема Алопеки) Фенарета была до того, как стала женой Софрониска{32}. А потом ее первый супруг либо умер, либо развелся с ней. Развод в классических Афинах вполне допускался, и, если он осуществлялся по взаимному согласию, даже не требовалось никаких юридических формальностей. Что интересно и сильно отличается от нынешней практики, в случае развода дети всегда оставались у отца, а не у матери.
