С ложа только я сполз, а меня уж давно у ограды суда поджидают
Люди роста большого, преважный народ… Подойти я к суду не успею,
Принимаю пожатия холеных рук, много денег покравших народных,
И с мольбой предо мной они гнутся в дугу, разливаются в жалобных воплях:
«Умоляю тебя, пожалей, мой отец! Может быть, ты и сам поживился.
Когда должность имел или войско снабжал провиантом в военное время».
Я — ничто для него, но он знает меня потому, что оправдан был мною…
Наконец, размягченный мольбами, вхожу, отряхнувши всю ярости пену.
Но в суде никаких обещаний моих исполнять не имею привычки.
Только слушаю я, как на все голоса у меня оправдания просят
И каких же, каких обольстительных слов в заседанье судья не услышит?
К нищете сострадания просит один и к несчастьям своим прибавляет
Десять бедствий еще; до того он дойдет, что ко мне приравнять его можно.
Тот нам сказку расскажет, исполнит другой из Эзопа забавную басню,
А иные острят, чтобы нас рассмешить и смирить раздражение наше.
Но, увидев, что мы не поддались ему, он ребят поскорее притащит,
Приведет сыновей, приведет дочерей… Я сижу и внимаю защите,
А они, сбившись в кучу, все вместе ревут, и опять их отец, точно бога,
Умолять нас начнет, заклиная детьми, и пощады, трепещущий, просит:
«Если криком ягнят веселится ваш слух, ради голоса мальчика сжальтесь!
Если визг поросят больше радует вас, ради дочки меня пожалейте!»
Ну, тогда мы чуть-чуть станем мягче к нему, раздражения струны ослабим…
Или это не власть, не великая власть? Не глумимся ли мы над богатством?..
А когда нам на суд попадется Эаф[18], не дождаться ему оправданья
До тех пор, пока он не прочтет пред судом из «Ниобы» прекрасный отрывок;
Коль в процессе победу одержит флейтисг, то в награду за наше решенье
Он с ремнем на губах мелодичной игрой выходящих судей провожает…
Вполне мог бы при желании обратиться ко всему этому арсеналу приемов и Сократ. И шрамы показать — ибо воином он был великолепным. И продемонстрировать судьям плачущих детей — из его сыновей, как мы знаем, двое были на тог момент малышами. И попытаться добиться снисхождения заискиванием… Однако ничего этого он делать не стал.
Философ и на сей раз, как всегда, проявил себя подлинной «белой вороной» среди сограждан. В условиях, когда любой из них не счел бы для себя зазорным прибегнуть ради собственного спасения к самоуничижению, Сократ — которому, казалось бы, это самое самоуничижение было столь привычно — повел себя полярно противоположным образом, без всякого намека на скромность. Афиняне — чуть ли не впервые на своей памяти — увидели
