- Привет тебе, сверкающее, доброе! Помоги Афинам, ибо тысячи свиваются здесь в муках, и Танатос во множестве уловляет их в свои сети... Сожги своим пламенем черное зло!
Со всех сторон выныривают недруги Перикла; страна, горячечная, воспаленная, вся больна из-за внезапного скачка от благополучия к бедствию, страшного скачка от беспечных радостей к смертельной опасности.
Аспасия, хоть и неверующая, тайно приносит жертву перед домашним Зевсовым алтарем:
- Смилуйся над нами, Громовержец! Не допусти, чтоб и Перикл расплачивался за проклятый род Алкмеонидов!..
Бьется Аспасия челом об землю, плачет. После жертвоприношения идет к Периклу. Просит его, пока не поздно, покинуть вместе с ней Афины, спасти обоих от чумы.
Он вперил в нее долгий взгляд.
- Возьми своих служанок и уезжай в наше имение. Я не могу покинуть Афины.
В тот же день Аспасия оставила дом Перикла.
Сама чума стала на сторону Перикловых врагов.
Скосила обоих его сыновей, сестру. Когда Перикл хоронил второго сына, он и сам уже был болен. Стоял, опершись на посох, не позволял пришедшим на похороны приближаться к себе - чтоб не заразились. С закрытыми глазами слушал вопли плакальщиц, и из-под век его - впервые в жизни - скатывались слезы. Его унесли в носилках, и дома он слег. Лежал, беспокойно ворочался, галлюцинации мучили его, он все время слышал отчаянные, монотонные заплачки плакальщиц - и казалось ему, то рыдает его собственное сердце.
Домоправитель Эвангел, вольноотпущенник, много лет прослуживший Периклу, оставался с ним. Тщетно метался он в поисках врачей - бывало, они приходили в гости к Периклу; теперь они давно покинули Афины...
Эвангел один ухаживал за Периклом. Обертывал ему грудь холодными компрессами, окуривал спальню.
Эвангел почти не спал. Бодрствовал в углу Перикловой комнаты и тихо разговаривал с богами, тихо молился, в преданности своей предлагая Танатосу себя вместо Перикла.
Волны горячки на время опали. Перикл - словно отдернулась пелена, заслонявшая взор, - увидел Эвангела. Большого труда стоило ему облечь мысль в слова, выговорить:
- Есть тут еще кто-нибудь?
- Нет, господин. Только ты и я.
- Почему ты не ушел с остальными?
Молчание.
- Говори же!
- Ты отпустил меня из рабства. Дал мне свободу.
- А ты не воспользовался ею, - трудно, с укором вымолвил Перикл. Остался...
Эвангел боролся с глубоким волнением; голос господина доходил до него тоненьким дыханием знойного ветерка. Он сказал:
- Так мне нравится - остаться.
- Вот как. Благодарность, - с горечью проговорил Перикл. Благодарность вольноотпущенника... А что афиняне? Любят ли еще меня эти толпы больных?
"Толпы мертвых, - мысленно поправил его Эвангел. - А мертвые уже не знают ни любви, ни ненависти".
- Больных уже не так много, - вслух сказал он. - Ты, величайший из людей, один из последних. Чума уходит.
Потрескавшиеся от жара, бледные губы чуть растянулись в улыбке.
- Позволь, я переменю тебе компресс - Эвангел наклонился над ложем.
- Нет, друг. Не прикасайся ко мне. И не противься больше мору. Пускай завершает на мне свое дело...
Эвангел настаивал:
- Ты долго сопротивлялся болезни, как никто другой, продержись еще немного - выздоровеешь...
- Для кого? Для чего? - Голос Перикла слабел, угасал. - Для Афин я уже мертв. Что мог дать государству - дал. Живому Периклу за это не достанется признания; придется подождать, пока его не станет... Дашь мне немножко воды?..
Он потерял сознание и так скончался.
3
"Фокиону и его жене Леониде - привет от дяди Лептина из Афин!
Весточка твоя порадовала меня, вы здоровы, и все у вас благополучно. Тот, с кем ты послал нам съестные припасы, передал мне все твои слова.
Насчет возврата денег, которые я ссудил тебе пять лет назад, головы себе не ломай. Я не ростовщик, а твой кровный дядя, и потому вполне довольствуюсь процентами, которые ты выплачиваешь мне мукой и маслом.
Ссудой ты распорядился по-хозяйски. Поди, много попотел, пока починил дом после этих разбойников спартанцев и привел в порядок поле и сады, чтоб приносили добрый урожай.
С деньгами я тебя не тороплю. Знай, война выгодна всем ремесленникам. И нам, башмачникам. Хотел бы я иметь десять пар рук. Сам я уже мало что могу, зато Симон прилежен. Правда, мудрствует по-прежнему, даже за работой, все чего-то записывает, но если он и дело знает, так с какой стати его упрекать?
Старые отцы шпыняют да поучают даже сорокалетних сыновей, а у нас наоборот. Симон поучает меня, старого отца. Набрался разной премудрости от нашего соседа Сократа. Я тебе о нем напишу дальше.
