А тут и народ к забегаловке начал подходить. Человек семь-восемь в заляпанных бетонным раствором робах, резиновых сапогах и мятых кепках спорили так громко, что и локтей за сто их было хорошо слышно.
— Все ложно, — говорил один. — Всякое представление и мнение лжет, что все возникающее возникает из не-сущего и что все возникающее уничтожается в не-сущее.
— А куда же тогда унитазы со стройки Парфенона делись? — не согласился с ним другой, чуть более чистый, прораб, наверное.
— А что все ложно и потому непостижимо и что даже не должно быть для этого отличительного критерия — это и обнаруживается на обмане чувственных восприятий, — ответил ему первый.
— Я что, слепой, что ли? — воскликнул прораб
— Кульминационный критерий всех вещей ложен, поэтому и все по необходимости ложно. Все вещи ложны! — настаивал первый.
— А накладная? — усилил свой вопрос прораб.
— Что накладная?!
— По накладной-то ведь было девяносто три с половиной унитаза! В суд подам! Докладную напишу!
— На крышке унитаза и напиши.
— Постой-ка, Афиноген, сын Деметрия, — попытался успокоить его второй. — Кто же есть тот, кто судит научно и технически? Простак или истинный прораб? Но простаком мы тебя не смогли бы назвать, так как ты уже попорчен знанием технических особенностей. Поэтому ты не можешь быть уверенным в распознавании того, что является перед тобой в качестве реального: унитаз или крышка от бачка.
— Так что: и бачки сперли?! — поразился прораб.
— Если нельзя ничего взять вне субъективного состояния, то надо доверять всему, что воспринимается согласно соответствующему состоянию, Дмитрич.
— Ну, вы даете, так вашу и перетак! Значит, ты отвергаешь критерий, потому что хочешь быть ценителем существующего, но плохо лежащего?
— Ну, — согласился третий.
— Значит, не знаешь, кто спер унитазы и сливные бачки?
— Знаю, конечно.
— Кто же?
— Гомер, конечно. Кто же еще.
— Тьфу, на тебя!
А тут уже и четвертый завел речь.
— Ничего, Митрич, не существует. А если даже оно и существует, то непостижимо для человека. А если оно и постижимо, то уж, во всяком случае, невысказываемо и необъяснимо для другого.
— О чем это ты?
— Да о ваннах…
— Что? И ванны сперли?
— Если что-нибудь существует, Митрич, например, ванна, то оно есть или сущее, или не-сущее, или сущее и не-сущее вместе. Но оно не есть ни сущее, как тебе сейчас будет ясно, ни не-сущее, как мною будет показано, ни сущее и не-сущее вместе, как будет преподано и это. Значит, ничего не существует.
— Теперь-то уж точно на складе ничего не существует, но ведь существовало!
— Экий ты, Митрич, непонятливый…
— Ну, мать вашу! Прут! Все подряд прут!
— Подожди, Митрич… Мы ведь не можем с тобой признать, что сущее не существует?
— Не можем. Ну?
— Следовательно, не должно существовать не-сущее.
— Ну?
— Однако и сущее не существует.
— Да я уж понял… Снова, что ли мне объяснительную писать? Снимут ведь меня с работы, а за что?
— Нет, не снимут, — вдруг загалдел народ. — За что тут снимать-то?
— Слушай дальше мое мнение, — попросил четвертый. — Если сущее вечно, то сущего вообще нет.
— Неужели весь склад разобрали?! Там ведь без спецтехники не обойтись!
— А это сущее, например, спецтехника, не может быть и преходящим.
— Ты мне скажи, спецтехнику тоже угнали?
— Я же тебе только что доказал, что она не существует.
— Ну, дела у нас на стройке. Б…цкий род!
— А вот другое доказательство. Если оно, например Парфенон, существует, оно или единое, или многое. Но, как ты сейчас увидишь, оно и не единое, и не многое.
Тут все обратили свои взоры на Акрополь. Парфенона на нем, действительно, не было.
— Вижу, вижу, — немного начал успокаиваться прораб Митрич. — Не продолжай дальше. А то ведь и сам Акрополь на сувенирные камешки кто-нибудь догадается пустить.
— Да выброси ты, Митрич, этот Акрополь из головы! Если предметы мысли не есть сущее, то сущее не мыслится. Стало быть, если кто-нибудь мыслит, что колесницы движутся по морю, то, даже если он этого не видит, ему надо верить, что колесницы есть то, что находится в состязании на море.
— И колесные пароходы! — в отчаянии воскликнул прораб Митрич.
— Это нелепо, Митрич, право же. Мы же договорились, что сущее не мыслится и не постигается.
А Акрополь-то и в самом деле что-то уже не возвышался над Сибирскими Афинами. Пароходы же отсюда не были видны. Но, скорее всего, тоже стали не-сущими.
— Давай прекратим это, — предложил прораб Митрич. — а то вы и до самих Сибирских Афин дойдете.
— Что ты, Митрич, мы же истинные патриоты!
— Вы мне лучше вот что скажите: кто спер-то все это?
— Я же говорил еще в самом начале, что даже если сущее, например…
— Остановись! Не перечисляй!
— Ладно, — согласился все тот же четвертый, — даже если сущее и постигается, оно неизъяснимо другому. Слово же не есть ни субстрат, ни сущее. Значит, мы объявляем своим ближним, тебе, например, Митрич…
— Нет, нет! — в некотором ужасе закричал прораб Митрич.
— Ага. Мы объявляем, значит, своим ближним не сущее, но слово, которое от субстрата отлично.
