— Ну, мы тут свое дело сделали, — сказал милиционер Межеумовичу. — Да и в “газик” все равно все не войдем.
— Конечно, конечно, — согласился материалист. — Сам управлюсь. У меня не сбегут!
— Пойдем акт об оторвании составлять, — сказал милиционер, но вместе с дружинниками пошел почему-то совсем не в ту сторону, откуда прибежала зареванная женщина.
Женщины диалектически разрывались между двумя желаниями, пока не выяснили, что “Колокольчик” как раз и находится возле той самой помойки. И тогда они тоже дружно сгинули в темноте.
— Побуду с вами, — сказала уже успокоенная женщина мужикам. — Не искать же ночью…
— Чё искать-то, — согласился один.
— Нечего искать-то, — согласился второй.
— Ну что там у тебя с колесом? — спросил Межеумович водителя.
— Да так доедем. Тут два шага всего. Колес не напасешься!
— Поехали, товарищи тунеядцы, — предложил Межеумович и, подождав, когда мы разместимся на боковых сидениях, втиснулся сам и захлопнул дверь.
Машина шла в присядку, но, не торопясь, как на исходе пьянки, когда уже и сил-то плясать нету, а надо.
— Что это ты, дорогой, взбрендил? — спросила Каллипига Межеумовича, старательно отодвигавшегося от нее в угол.
— Разнарядка, товарищ Каллипига. Ничего не попишешь.
— А если сам Агатий узнает?
— Вы, товарищ Каллипига, поможете. Уж заступитесь, если что…
— Видать, снова эра развитого социализма наступила, — сам себе сказал Сократ. — Непримиримая борьба с пьянством и алкоголизмом.
— И наступила! — с вызовом дохнул на нас перегаром Межеумович.
Ехали мы недолго. Возле участка толпилось еще несколько машин и повозок. Когда мы вылезли, Каллипига начала здороваться с другими доставленными сюда тунеядцами и проститутками.
— Привет, Иммануил! — кричала она. — Радуйся, Цицерон! И ты здесь, Аспазия?! — А нам объясняла: — Иммануил-то пьет только с четырех до одиннадцати. А вот Цицерон начал в сортире запираться и пить в одиночку. Ну, а Аспазия то лечится, то снова за дело принимается.
Похоже, Каллипигу здесь все знали, и работники “трезвильни”, и вновь прибывшие.
Нас сначала записали в какую-то огромную книгу, потом повели по заплеванному коридору затолкали в комнату с нарами в три этажа. Похоже было немного на триклиний, только попроще.
Сократ сразу же взобрался на самую верхотуру, приговаривая:
— Вдруг очередь не дойдет или клистирных трубок не хватит.
Каллипига — на вторую. А мне снова досталась самая нижняя и, как я сообразил, самая невыгодная, ближайшая к двери. С меня и начнут, подумал я и воспротивился в душе. Не хотел я, чтобы мне в задницу втыкали трубку на глазах прекрасной Каллипиги. Ну, вот не хотел и все! Никогда еще в жизни мое нехотение не было так велико.
В комнату втащили несколько табуреток. Вошли трое милиционеров, начальник “трезвильни” и медсестра в белом когда-то халате.
Сейчас начнется! Нет, не хотел я этого! Не хоте-е-ел!
Какое-то замешательство почувствовалось вдруг среди работников “трезвильни”. Забегали они все вдруг, засуетились, даже расстроились душевно, как мне показалось. А в комнату вдруг вошел сам славный Агатий.
Кто остолбенел с перепугу, а кто и попадал с нар и табуреток. Только Каллипига радостным вихрем сорвалась со своих нар и полностью бросилась на шею хронофилу.
— Славный Агатий! А я уж было подумала, что ты меня забыл!
Иммануил на нарах напротив что-то злобно зашипел, остальные промолчали.
— Как можно забыть тебя, Каллипига? — с достоинством сказал славный Агатий, но все же оторвал Каллипигу от себя, отряхнулся и сел на табуретку. — Начнем, пожалуй, — сказал он.
Каллипига радостно упорхнула на свои нары.
Сейчас начнется!
Нет!
— С пьянством и алкоголизмом надо бороться, — просто сказал славный Агатий. — Кто добровольно первый?
— Пожалуй, я, — донесся откуда-то сверху голос Сократа.
Я вздохнул свободнее. Все-таки — передышка. Или отсрочка…
— Вы, конечно, все помните, — сказал Сократ, — времена правления в Сибирских Афинах Первого секретаря Самой Передовой в мире партии. — Тут Сократ (я это видел каким-то другим, умным, что ли, зрением) скосил глаза на Межеумовича, как бы проверяя, не обидел ли он чем эту Самую Передовую партию. Но материалист, не отрывая глаз от славного Агатия, кивком головы подтвердил данное Сократом определение. — Так вот… Это первый в Сибирских Афинах человек решил бросить вызов богу Дионису, настолько сильно он был уверен в правоте дела своей партии, Самой Передовой в мире, это понятно, и я не буду больше повторяться.
