Со сдержанным достоинством сестра Магдалина выступила навстречу аббату, склонила перед ним голову и тут же, слегка повернувшись, приветствовала шерифа. Теперь она стояла лицом к лицу с теми, кто возглавлял духовную и светскую власть в Шрусбери. Остальные участники погребальной церемонии, монахи и миряне, столпились позади, не решаясь обогнать знатных особ.
— Милорды, — начала Магдалина, обращаясь к тем двоим, кто представлял здесь церковь и государство, — я прошу простить меня за опоздание. Недавние дожди размыли дорогу, и потому я не смогла поспеть вовремя. Меа culpa*.1 Но я непременно помолюсь за упокой душ наших усопших братьев и надеюсь присутствовать на поминальной мессе. Может быть, это хотя бы отчасти исправит мою оплошность.
— Достойная сестра, — отвечал аббат, — мы всегда рады тебя видеть. Тебе, наверное, придется задержаться у нас на день-другой, пока подсохнут дороги. И коли ты здесь, прошу тебя отобедать с нами.
— Благодарю за доброту, отец аббат. Право же, мне так неловко за свое опоздание. Я не посмела бы побеспокоить вас, высокочтимые лорды, когда бы не письмо, которое меня просили передать шерифу.
Монахиня перевела строгий, серьезный взгляд на Хью Берингара. В руке она держала свиток пергамента, скрепленный печатью.
— Я должна пояснить, как это письмо попало к нам. Наша обитель дочерняя, мы подчиняемся аббатству в Полсворте, и тамошняя приоресса время от времени присылает гонцов матери Мариане, нашей настоятельнице. Как раз вчера прибыл такой посланец, и среди прочих документов доставил письмо. Его написала одна леди, которая недавно приехала в Полсворт и остановилась там на время. Письмо запечатано печатью аббатства, а адресовано лорду шерифу Шропшира. Я подумала, что в нем может быть что-нибудь важное — вот, пользуясь случаем, я захватила его с собой. С вашего разрешения, отец аббат, я хотела бы передать его лорду Берингару.
В словах Магдалины не было, на первый взгляд, ничего особенного, однако она сумела преподнести это так, что собравшиеся замерли, словно в ожидании чуда. Случайные разговоры смолкли, и только самые любопытные тихонько протискивались сквозь толпу, чтобы оказаться поближе к монахине и не пропустить самое интересное. Тишину нарушало только шуршание одежд и шарканье ног. Хью принял свиток из рук сестры Магдалины. Печать была цела и подлинность ее не вызывала сомнений — никто и не догадывался, что дочерняя обитель у Брода Годрика пользовалась той же печатью, что и материнское аббатство.
— Вы позволите прочесть? — спросил Хью, обращаясь к Радульфусу, — может, здесь и впрямь что-то важное.
— Разумеется, — ответил аббат.
Хью сломал печать, развернул свиток и сосредоточенно погрузился в чтение. По его сдвинутым бровям все поняли, что в письме и верно содержится что-то очень серьезное, и затаили дыхание. Во дворе повисла напряженная тишина.
— Отец аббат, — промолвил наконец Хью, оторвав глаза от пергамента, — речь здесь идет о деле, которое касается не только меня. Оно затрагивает многих и заслуживает того, чтобы я огласил это послание. Позволь мне прочесть его перед всеми собравшимися.
Получив разрешение, шериф прочел вслух:
