Яркая зеленая трава на широком дворе и залитые весенним светом красно-белые полосатые стены псевдовизантийского бокового корпуса помогли стряхнуть наваждение. Перед нами возвышалась серая громада Андреевского собора (см. фото 2 на вкладке)— самого большого храма в Греции и на Балканах. В начале ХХ века в скиту проживало до восьми сотен русских монахов и, конечно, обычный для афонских обителей маленький уютный греческий храм не в состоянии был бы вместить даже пятой части молящихся иноков, не считая многочисленных паломников и трудников. От наших монахов из Пантелеимонова монастыря мы уже знали, что в этом долго пустовавшем скиту теперь живут лишь четыре греческих монаха, поскольку на вопрос Кинота Святой Горы — возьмет ли русский монастырь свой скит снова под свою опеку — руководство ответило отказом, сославшись на трудность его восстановления.
Нам очень хотелось приложиться к главе апостола Андрея Первозванного, но для этого нужно было отыскать кого-нибудь из здешних обитателей, кто смог бы открыть нам собор. Пройдя немного вдоль стены огромного многоэтажного братского корпуса, который отделяет внутреннюю часть скита от внешнего мира, мы наткнулись на широкую стеклянную дверь. Постучали и вскоре услышали шарканье старческих ног. Дверь открыл невысокий седой монах со строгим лицом. Оно сделалось еще строже, когда он узнал, что мы — русские. Однако долг гостеприимства заставил его все-таки пригласить нас внутрь корпуса, что он и сделал с явным неудовольствием. За стеклянной дверью прятался, как оказалось, широкий арочный проход, который в глубине заканчивался высокими бронзовыми воротами. Мы поняли, что находимся под аркой главного входа. Старый грек, не скрывая некоторого раздражения, с удивлением расспрашивал — каким образом мы проникли на территорию скита. Несколько ступенек слева под аркой вели внутрь здания. Мы вошли в длинный коридор, а затем — направо, в большую квадратную комнату с двумя изразцовыми печами-голландками и мягкими диванчиками посередине. На лице старого монаха изобразилось неподдельное изумление, когда он узнал от нас о существовании еще одних ворот, сквозь которые мы и вошли. Удовлетворенно кивнув головой, «старчик» отправился на кухню, чтобы приготовить для вероломно проникших на его территорию русских паломников традиционное угощение: кофе с рахат-лукумом.
Когда мы вошли в гостиную архондарика, на диванчике сидел еще один паломник — симпатичный брюнет в клетчатой рубашке с небольшой аккуратной бородой. Его вполне православная внешность ввела нас в некоторое заблуждение. Он оказался французом, католиком, но при этом — реставратором византийской темперной живописи. Какая-то природная скромность и мягкость сразу располагали к этому человеку. Он неплохо владел английским, и у нас сразу завязалась оживленная беседа. Немного поговорив о монастырях и иконах, Антон перевел разговор на тему вероисповедания и довольно активно начал «обрабатывать» реставратора, уговаривая его срочно переходить в Православие. Тот слушал Антона по-отечески терпеливо, добродушно улыбаясь, и для меня было совершенно очевидно, что он неспроста оказался на Афоне, помогая здешним монастырям сохранить разрушающиеся иконы и фрески. Через год мы узнали из письма, что наш француз принял Православие и остался на Святой Горе. Как знать, может быть, со временем ему суждено даже стать монахом?!
Старец принес на подносе кофе с лукумом и, пока мы маленькими глоточками, обжигаясь, потягивали горячий напиток, успел немного рассказать о себе. Всю свою жизнь он строил дома, работая архитектором, а недавно, на старости лет, после того как овдовел, принял монашеский постриг и теперь вместе со своим сыном — настоятелем этого скита — и двумя другими монахами пытается кое-что здесь восстановить.
По широким ступеням все поднялись на высокую паперть собора. В замке заскрежетал невероятных размеров ключ, и мы, с трудом отвалив тяжелую кованую дверь, вошли внутрь. Здесь собор своей огромностью поражал еще более, чем снаружи. Солнечные лучи, бьющие из высоких окон трапезной и многосветной ротонды главного купола, сверкали на золоченых гранях богато украшенного иконостаса. Роскошный паркетный пол был словно залит расплавленным золотом и блестел так, что по нему страшно было ступать. Иконы в резных золоченых киотах казались написанными только вчера. Огромные бронзовые паникади́ла [4] , узорчатые латунные подсвечники и причудливые лампады перед иконами вместе со свежими росписями и орнаментами на стенах собора производили обманчивое впечатление новизны и нетронутости. Можно было даже подумать, что этот огромный храм с традиционным русским интерьером конца XIX века только что отстроен.
— И кому нужна такая громадина! — ворчал наш старец, шаркая по паркету и пожимая плечами. — здесь так неуютно. То ли дело в наших маленьких греческих храмах!