– Лучше бы вы позволили умереть мне, а не невинному младенцу, – прошептала она.
– Мы не имели права, госпожа. Так решил ваш муж.
– Его следовало спрашивать в последнюю очередь, – задыхаясь, выговорила Мириэл.
Повитуха продолжала убирать с ее лба мокрые рыжевато-каштановые пряди.
– Он очень тебя любит, госпожа. – Ее увещевающий тон лишь усугубил в Мириэл чувство опустошенности.
– Он любит себя, – сказала она и отвернулась к стене.
Ставни на верхнем этаже в доме Мартина Вудкока были распахнуты, впуская в комнату свет солнечного утра и шум причала. Магдалена, красная, с искаженными от потуг чертами, издала громкий стон и, тяжело отдуваясь, обмякла на кровати.
– Сын, чудесный крошечный мальчик, – с улыбкой провозгласила повитуха, принимая меж раздвинутых ног Магдалены кричащий окровавленный комочек.
Новоявленная мать, словно безумная, протянула к ребенку руки и, мокрого, скользкого, прижала его к себе, воя вместе с ним от боли и радости.
– Я хочу, чтобы Ник увидел его! – всхлипывала она. – Он мне нужен.
– Тише, все хорошо, я знаю, знаю. – Элисон Вудкок отерла лицо Магдалены холодным полотенцем.
– Нет, не знаешь! – Магдалена оттолкнула ее. – Ведь у тебя есть муж и отец твоих детей!
Кусая губы, госпожа Вудкок отступила и обменялась взглядом с повитухой.
– Вот, заверни его, а то простудится. – Женщина подала Магдалене льняной лоскут и одеяло, чтобы та за заботами о малыше отвлеклась от мучительных переживаний.
Магдалена с благодарностью взяла вещи. Счищая с ребенка слизь, она рассматривала его изящные правильные черты. Ладошки – руки Николаса в миниатюре, крошечный носик в один прекрасный день станет мужской копией ее собственного, нежные веки обрамляют ресницы цвета темной бронзы. Ее сердце разрывалось от нестерпимой муки. Николас никогда не увидит сына, а их дитя никогда не будет знать отца и составит представление о нем только по чужим рассказам.
О гибели «Императрицы» ей сообщил Стивен Трейб, но он мог бы ничего и не говорить. Едва увидев его неделю назад на пороге своего дома, она сразу поняла, что с Николасом случилась беда. Ее первым порывом было захлопнуть дверь перед его носом и отгородиться от его вестей. Не знать их, и тогда они не станут правдой. Но Трейб колотил в дверь рукояткой меча, громогласно возвещая о своем приходе на всю улицу, и ей пришлось впустить его и позволить ему разрушить ее мир.
– Ник – опытный моряк, он ни за что не допустил бы пожара на корабле, – возразила она.
Трейб пожал плечами.
– Всяко бывает, – коротко ответил он, избегая ее взгляда.
– Почему же никто не спасся? Почему они не покинули корабль и не попытались добраться к берегу на веслах?
– Может, не успели. Или задохнулись в дыму. Кто знает? Мы там не были, и гадать теперь не имеет смысла. – Решительно положив конец разговору, он препроводил ее в дом Мартина и Элисон Вудкоков, явно стремясь поскорее избавиться от взятого на себя обязательства. С тех пор она жила в мире, где властвовало одно лишь отчаяние. Оно покидало ее только во сне, и потому большую часть времени она дремала за закрытыми ставнями в комнате верхнего этажа. Ей не с кем было откровенно поговорить. Элисон Вудкок она могла лишь изливать свое горе, и они вместе оплакивали Николаса, но, поскольку жену Мартина Магдалена знала не очень хорошо, сделать ее своей наперсницей она не решалась. Сам Мартин все еще находился в море, и потому она не могла поделиться с ним своими сомнениями и страхами или высказать ему свои догадки относительно причин гибели корабля и его экипажа, которые категорически отказался обсуждать с ней Стивен Трейб.
И вот минувшей ночью у нее начались схватки. Она радовалась острой физической боли, воспринимала ее почти как должное, обязательное дополнение к душевным страданиям. Теперь же, когда на руках у нее лежал новорожденный сын, а матка все еще сокращалась, пытаясь вытолкнуть послед, горе и радость захлестнули ее с новой силой.
– Как назовем малыша? – спросила повитуха, осторожно дергая за пуповину, чтобы вышел из матки роженицы послед.
– Николасом. В честь его отца и в память о нем, – надтреснутым голосом ответила Магдалена, поднося укутанного в одеяло младенца к своей груди. И, когда крошечный ротик схватил сосок, терзающая боль в чреслах усилилась, разбухла и подступила к самому сердцу.
Николас знал, что холод убьет его раньше, чем он пойдет на дно. Он видел, как погибают в ледяном море люди, зимой – за несколько минут. Сколько времени сам он находится в воде, Николас не мог бы сказать, но конечности уже едва чувствовал. Он сознавал, что загребает ногами и руками, как пловец, но моря ни под собой, ни вокруг себя не ощущал, и каждый очередной толчок в воде давался ему труднее, чем предыдущий.
Ему хотелось подчиниться морю, уносившему его в усыпляющий зеленый мрак. Эта мысль становилась все назойливее. Зачем сопротивляться? И вдруг он увидел подле себя отца, у которого была глубокая рана в боку. Неумолимый, он плыл рядом, повторяя движения сына и вынуждая его продолжать борьбу.
