В принципе, в Третьяковке не имелось картины, равной по силе воздействия «Боярыне Морозовой». Разве только что «Демон» Врубеля, однако он несколько абстрактен. Он, так сказать, работа общемирового значения. Он вдарит по мозгам и зулусу, и индусу, и японцу, и американцу. Вдарит через гляделки прямо по душе. «Боярыня» тоже бьет, но она, поганка, бьет гораздо сильнее только россиян. Поиграв с «Демоном» в гляделки, человек завиноватится отчего-то, ощутит себя малость червем, но и разъярится малость, ровно настолько, насколько в нем божественного, от демона. Даже вдохновиться может, на свои какие-то подвиги, силы новые в себе ощутить — если совсем уж крутой. И тут без разницы, японец это или русский. Хотя в свое время, когда «Демона» только что выставили, в болтологических кругах русской интеллигенции и тому подобном существовала стойкая убежденность, что Врубель уловил и изобразил Дух России. Тот, что зовет и ведет, и тот, что и внутри России. Иные так и называли картину «Душа России». Впрочем, другие оценивали Демона по-другому, картины — вещь субъективная, каждый вправе оценивать по-своему. Душа не душа, но картина явно более универсального воздействия, чем «Боярыня Морозова». Это уже для россиян. Она и изображена так, что зритель чувствует себя частью толпы, что остается следом за санями, где Морозова в черной монашеской одежке призывает всех… к чему? К стойкости? К твердости в своей вере? К восстанию? Вот и стоит зритель среди зевак и снега, что на картине, такой же зевака. Кто-то из окружающих его на картине придурков смеется, кто-то жалеет, кто-то просто боится невесть чего… но не верит ей никто. Кроме нищего, может быть, в самом углу. В общем-то, стоят, раскрыв рты, некоторые — в человеческом смысле — недоразумения, едва ни мыслящие растения… включая и зрителя, по большей части. Одна боярыня человек. В ее взгляде сияет вера. Понятно, что в Бога, или там — в одно из толкований Бога — не это главное. Раз в Бога верит, значит, и в человека, и в себя — как в человека. В конечном счете, она верит людям. Как вот Эдик. Вся толпа кругом верит самое большее в своих родственников, и то с оглядкой и условиями. Никто ни во что не верит, и хаотичная толпа только изображает всю бессмысленность их жизни. Растения, если разобраться — и то верят, хоть в Солнце, раз поворачивают головы в его сторону еще в темноте. А эти… так, недоразумение… и Морозова им верит, блин! Вот что удивительно. И зрителю верит, тоже обалдую наверняка порядочному. Потому что зритель, даже обалдуй, чувствует, как ее взгляд призывает его проснуться, хотя бы. Проснуться от многовековой спячки безверия, зовет каждого россиянина. Этот негодяй Репин сумел разжечь в ее огромных глазах истинно русский Дух, который яснее всего виден в непокорстве, потому так власти и искореняли всякое непокорство вместе со всяким Духом.
Из школьной истории Эдик помнил, что был-жил такой Никон, церковник, или раскольник, что-то в этом роде, который поцапался с тогдашними архиереями по вопросам веры. Вопросы веры касаются властей, ясно же, и они выбирают всегда того из спорщиков, кто им. Властям, своей верой сильнее в задницу дует. Тогда Петр правил, он выбрал не Никона, и пошли всякие репрессии и гонения. Боярыня Морозова — из сторонников Никона, замели и ее, везут вот куда-то, то ли в монастырь, то ли под лед в речку запихивать. Тогда солдатики петровские с людьми не церемонились, да и сторонники Никона на простой начальственный окрик даже не оборачивались. Крутые были ребята, отбивались от властей и митрополитов до последнего, а когда патроны кончились, сжигали себя заживо в своих церквушках. Клали, короче, и на церковь, и на царя Петра, клали, и с прибором. Вера — сильное дело. Людей приходилось и топить, и стрелять, и вешать солдатикам петровским… власти порядок нужен, любой ценой. И как это репин сумел ухватить своей кисточкой тот огонь Веры? Да, талант. Эдик был уверен, да нет, знал, что его копия, даже сверхтщательная, не полыхнет, не осветит уже этим огнем. Тот самый случай, когда подделку настроенному человеку видно с первого взгляда. И директор Третьяковки это знает, волк такой. Потому и взъелся, мухомор. За Россию стало обидно. Хватанул от Морозовского духа, усилил его валерьянкой — и взбеленился.
