Что бы ни говорили о деятельности антикваров, они — прежде всего, люди. В их жизни есть место обыкновенным человеческим радостям. Шантарскому антиквару Василию Яковлевичу Смолину, в собрании которого настоящее сокровище, да не одно — коллекция пасхальных яиц последнего императора, впору остановиться и задуматься о семейном счастье с юной и верной спутницей. Но…Не деньги и золото — главное для настоящего антиквара. Жизнь подчинена поиску — открытию тайны, решению загадки, восстановлению справедливости. Этот поиск — как служба разведчика. Антиквар всегда должен быть на шаг впереди — соперника, врага, предателя.Только кажется, что до заветного сокровища полтора десятка метров холодной воды Шантары. Взять золото — дело техники, задача сложнее — не утонуть в мутной воде жизни, интригах и хитросплетениях мафии Шантарска.
Отобрать у нас клад! Пусть попробует!
Нет уж, клад такое дело: кто его нашел, тот и бери.
Марк Твен
«Приключения Тома Сойера».
Если присматриваться философски, происходившее определенно носило некоторые черты семейной идиллии. Чему Смолин не собирался умиляться, он вообще не помнил, чтобы за последние лет сорок чему-то умилялся… Просто констатировал факт.
Инга, по-домашнему одетая в простенький халатик, вкалывала за компьютером вот уже почти час без передышки. Хозяин усадьбы, г-н Смолин, он же Гринберг, помещался тут же, в мансарде, на диване, под внушительным штурвалом с неизвестного судна, и рядом с ним на столике (ну антикварка, конечно, пятидесятые годы) помещался поднос с тарелками, на коих давным-давно остыл натуральнейший домашний ужин, приготовленный Ингой. Она неплохо готовила, да что там, отлично готовила девочка, но Смолин ни к чему не прикоснулся. Сидел, словно тот чукча из анекдота, и думал, как жить дальше. Причем, в отличие от анекдота, все было весьма даже серьезно.
Куруманская эпопея для него завершилась благополучнейшим образом. А как иначе? Он ведь не совершил ничего противозаконного, даже улицу на красный свет не переходил и газеты из чужих почтовых ящиков не крал. Все его свершения были законопослушны до омерзения. Это в отношении него парочкой злоумышленников были предприняты действия, подпадающие под разнообразные статьи Уголовного, а также Гражданского кодексов. Это он оказался классическим терпилой, а потому во всех казенных бумагах значился как потерпевший, — мелочь, а приятно, вспоминая прошлые дела и прошлые бумаги, где Смолина именовали совершенно иначе да вдобавок именно к нему приклеивали статью за статьей…
Как легко догадаться, главное сокровище, из-за которого полыхнули кровавые страсти (то есть яйца работы Фаберже), еще до приезда милиции с места действия исчезло, унесенное в квартиру и запрятанное под кровать. Туда же отправились браунинг (все равно менты конфисковали бы, а так, засверлив, его и продать можно в два счета), и полдюжины бриллиантов в старинной аптечной коробочке.
В качестве купеческого клада, из-за которого, понимаете ли, товарищи начальники, и разгорелись все страсти, Смолин оставил на месте все до единой золотые монетки, коих, по милицейской описи, оказалось тридцать две штуки, общим весом двести шестьдесят четыре грамма. Этот клад для того, кто ведать не ведал о Последней Пасхе, выглядел весьма даже убедительно (особенно когда Смолин разбросал монеты на чердаке в живописном беспорядке, так что их казалось еще больше). Для тех, кто в жизни ни единой такой монеткой не владел, — сокровище чертовски убедительное. Да и официальная рыночная цена приличная, четверть миллиона рубликов примерно. Нынче и не за такое на преступление идут…
В общем, никаких таких драгоценных яиц, разумеется, не было. Смолин живо описал следователю во всех подробностях, как он, обходя и исследуя свои новые владения, случайно обнаружил тайничок с золотом — а тут и нагрянули поочередно два родных братца: один, крыса музейная, в каких-то траченных мышами бумагах выкопал упоминание об этом кладе (сам признался), а второй, соответственно, был поначалу взят в долю, но обманут брательником и оттого жестоко расправился с означенным, не питая священного трепета перед кровным родством. Одним словом, Смолин ничего не придумывал и не извращал. Он просто-напросто не сказал всей правды, только и делов… Но по реакции следака видел, что того и эта версия вполне убеждает: убедительно выглядели золотые, разложенные в четыре аккуратных рядочка на газете, на обшарпанном столе в кабинетике куруманской ментовки: российские червонцы и пятерки с постно-благостной рожей незадачливого последнего императора, немецкие марки с кайзером бородатым и кайзером усатым; персидские туманы, на которых красовался Шир-о-хоршид, озаренный солнцем лев с саблей в лапе; разнообразные австро-венгерские денежки и даже один-единственный великобританский соверен с королевой Викторией и поражающим гнусного дракона всадником…
Это выглядело крайне убедительно. Особенно для Курумана с его провинциальными ценами и захолустной простотой…
Во всей этой истории Смолин абсолютно ничем не рисковал. Золотишко ему и так должны были вскоре вернуть, все до единой монетки; старый закон о кладах давным-давно отменен, теперь единоличным собственником является владелец земли или дома, и сдавать клад государству более не предписывается.