Мнение это у меня окрепло, когда я закончил читать записки Петровича. Афанасьев был очень незаурядным человеком и в очередной раз дал повод призадуматься. Я вдруг с потрясающей ясностью понял, что издававший за свой счёт научные труды Афанасьев не стал бы продавать вещи ас-Сабаха. По крайней мере, до той поры, пока не издал бы очередную книгу с фотографиями находок, не похвастался бы ими в своём кругу, а уж только потом сбыл бы с рук. Я не сомневался в том, что, когда потребовалось бы выбирать между обогащением и славой, в Петровиче возобладал бы учёный. Точнее, хвастун. Признание коллег для Афанасьева было дороже всяких наград. Следовательно, с продажей реликвий пришлось бы серьёзно повременить. И как это объяснить своим компаньонам, мне и Жене с Валерой? Да это бычьё сразу бы убило за такие шутки. Что и сделало…
Начав палить ни с того, ни с сего.
У меня намокли ладони, чего не случалось почти никогда. Я медленно закрыл полевой дневник. Взглянуть на ситуацию с иной стороны мне раньше не приходило в голову. Просто потому, что я верил Петровичу. Но его записки вынудили изменить точку зрения.
Что, если не охранники-дебилы началу ту бойню? Ведь первый выстрел я слышал пистолетный, а у ребят были автоматы… Значит, стрелять начал Афанасьев. Зная крутой нрав Петровича, я имел основания предположить, что он решил пресечь возможность любого конфликта с неконтролируемыми уголовниками и подкрался к ним с «Астрой» наготове. Представив себя на месте Валеры и Жени, я понял, что они не могли поступить иначе. Какие возникают мысли, когда шеф, откопавший кучу исторического рыжья, начинает отстрел членов археологической экспедиции? Никаких иных догадок у привыкших к насилию братьев-разбойников и не нашлось. Они поступили вполне правильно, забрав всё золото и дав дёру. Мне доверять тоже было нельзя. Кто знает, что на уме у коллеги коварного шефа?
А вот как Петрович поступил бы со мной? Предложил подождать с оплатой, взамен одарив соавторством находки или не стал рисковать… Настроение испортилось. Воистину, «умножая знание, умножаешь скорбь»!
Я оторопело заглянул в дневник, который грел колени, и прочёл последний абзац на заложенной пальцем страничке — прямоугольничек, написанный знакомым мелким почерком: «
Хотелось бы верить, что компаньона он не мог предать. Однако вылазка Петровича не давала покоя. Его подлинные намерения теперь навсегда останутся тайной. И тайна эта будет грызть меня ещё долго.
Я вспомнил Марию Анатольевну, до сих пор ждущую супруга из экспедиции, ещё не знающую, что стала вдовой. Извещать об этом и вообще с ней встречаться мне теперь совсем не хотелось. Также надо было съездить к отцу Гоши Маркова — Борису Михайловичу, мобилу вернуть и чисто по человечески соболезнования выразить, ведь на похоронах я так и не показался. Разговор с отцом погибшего друга веселье весьма сомнительное, но избежать его никак не возможно.
Я бросил на стол полевой дневник и незаконченными заметками Афанасьева — свидетельство пройденного этапа моей жизни. Моя жизнь делится на чёткие отрезки: когда-то я учился в школе и копал оружие на полях войны, когда-то учился в универе и лето проводил на раскопах, когда-то был холостым и охотился за древностями на чердаках Ленинграда, когда-то вёл семейную жизнь и целенаправленно искал клады по деревням. Потом сидел в тюрьме и знакомился с Петровичем и Славой-афганцем. А теперь я мотаюсь по городу с иностранными гражданами и участвую в убийстве других иностранных граждан… А сокровищ ас-Сабаха больше нет, даже фотографий от них не осталось, а, стало быть, и думать о них нечего.
Решив на этом завершить кислый вечер, я разделся, выключил в кабинете свет, лёг на кровать, накрылся с головой одеялом, поймал тишину и заснул.
Слава появился часам к трём пополудни, счастливый и на удивление трезвый.
— Ну как, — спросил я, — Ксению свою отыскал?
— А как же! — корефан был доволен, прямо-таки лучился восторгом. — Только что от неё. Встретились. Знаешь, как она мне рада была! Всю ночь трепались. Я у ней там в больнице сидел. Вспомнили всякое и решили сойтись. Так что, Ильюха, я теперь к ней переезжаю.
