Впрочем, легко быть умным задним числом и принимать смелые решения, когда на кону ничего не стоит. Гораздо сложнее определить линию поведения, когда старый добрый друг сбивается с пути (друг, с которым тебя к тому же связывает экономическое сотрудничество). Для Швеции ситуация вылилась в трудный компромисс. Ведь хотелось, не вступая в войну, сохранить хорошие отношения с торговым партнером. Выходом стал наш знаменитый нейтралитет и рекомендации нашему народу воздерживаться от любых оценок действий Германии, как положительных, так и негативных. Последнее осуществлялось множеством разных способов. Например, шведский МИД ставил гриф “секретно” на сообщениях о массовых убийствах евреев и уничтожении их в газовых камерах. А большинство шведских газет писало, что это “внутреннее дело Германии” (“Свенска дагбладет”) и что “шведской прессе следует воздержаться от демонстративного проявления симпатий и антипатий по отношению к иностранным режимам” (“Гётеборгс постен”). Гражданам советовали попросту молчать о том, что могло повредить нейтральной Швеции, поступая так, как выразилось Государственное информационное управление в своей знаменитой кампании 1941 года: “Швед молчит”[18]. Само собой, были и исключения – те, кто говорил то, что думал. Наиболее известный пример – главный редактор газеты “Гётеборгс хандельс о шёфартстиднинг” Торгни Сегерстедт, который своей критикой нацизма и Гитлера доводил немецкое руководство до белого каления. Однако даром это пройти не могло. Сегерстедта, в частности, обвиняли в том, что он ставит под угрозу нейтралитет Швеции, его бойкотировали рекламодатели, в него плевали на улице, его называли изменником родины и даже предостерегал наш тогдашний король (честно говоря, лучше бы он сосредоточился на более традиционных королевских обязанностях). Тем не менее главный редактор продолжал, несмотря на сопротивление, писать о нацизме, который он откровенно ненавидел. Но вот маятник времени качнулся в другую сторону, война закончилась, и Сегерстедт превратился в национального героя, превозносимого за образцовое гражданское мужество, – к сожалению, он к тому времени уже умер. Но в его честь все-таки назвали несколько улиц и установили несколько памятников. Кроме того, память о нем и поданном им примере по-прежнему жива. Ибо теперь мы, шведы, действительно больше не молчим. Нет, мы усиленно пишем в блогах и со всей страстью высказываем свое мнение на всевозможных анонимных интернет-форумах. Военное снаряжение мы тоже не продаем. По крайней мере, воюющим странам или диктатурам (за исключением тех, которые обещают его не использовать). Кроме того, у нас, невзирая на произошедшее под конец войны, как уже говорилось, снова очень хорошие отношения с Германией.
Как выглядят наши отношения с Польшей, я толком не знаю. Постепенно увидим. Поездка туда, во всяком случае, пока складывается удачно и становится еще лучше, когда по третьему каналу радио, где-то между городами Сёдерчёпинг и Вестервик, обнаруживается программа, посвященная одной из любимых групп Лео,
Дальнейших ее слов мы не слышим, поскольку их заглушает скептический голос с заднего сиденья.
– Всегда было естественным? – удивляется отец. – Сколько же им лет? Пятнадцать?
По радио сестры продолжают рассказывать. Теперь о том, как они пишут песни. Говорят, что исходят из собственных ощущений и что песня является способом ими поделиться. Тогда те, кому доведется пережить то же самое, возможно, будут чувствовать себя менее одинокими.
– Сколько же им все-таки лет? – снова спрашивает отец. – Тринадцать?
Он пускается иронизировать на полную катушку, и дальше, вероятно, будет еще хуже. Поскольку девушки принимаются говорить о том, что записанный диск подобен выпущенному в мир ребенку, а на такую метафору отец вполне способен наброситься, как голодный крокодил. Но тут он слышит, что девушек в турне обычно сопровождает их папа, и это производит на него гораздо большее впечатление.
– Почему бы тебе не взять с них пример? – спрашивает он меня. – Тебе бы следовало почитать отца, а не издеваться над ним.
– Я стараюсь. Разве я не заказал массу завтраков со шведским столом?
– Да, – соглашается он, – это, по крайней мере, шаг в правильном направлении. Хотя тебе еще многому предстоит научиться.
Кстати о завтраках, Лео явно всерьез проголодался, что вообще-то не слишком странно, поскольку уже третий час.
– Скоро надо будет остановиться и поесть, – говорю я.
– Что? – удивляется отец. – Опять?
– Мы с самого утра ничего не ели.
– Ничего подобного. Разве мы не ели мороженое в Сёдерчёпинге?
– Мороженое ел ты, а мы нет. И кстати, мороженое – это не еда.
– Ты говоришь как моя жена, – возмущается отец. – К тому же мы еще ели лакричные конфеты. На них вполне можно немного продержаться.
