Тем не менее в глубине души я всегда считал трусостью со стороны дедушки то, что он отказался от своей фамилии. Я воспринимал это так, будто он не отважился отстаивать свое происхождение, а словно бы обмакнулся в камуфляжную краску в надежде, что никто не заметит, что он отличается от остальных. Мне это казалось слабостью – типичное представление избалованного сопляка с наивными идеалами и ограниченным жизненным опытом. Ведь такому очень легко решительно высказываться о том, что правильно, а что нет. Подростком я точно так же заявил отцу, что никогда в жизни не смог бы поднять оружия против другого человека.
– А я смог бы, – ответил он.
– Неужели ты смог бы кого-нибудь застрелить?
– Естественно, – произнес отец.
Я был потрясен и сделал, в силу своей наивности, вывод, что мой собственный отец – ужасный человек.
– Если бы моя семья оказалась под угрозой, – про должил он. – Если бы кто-то пытался убить моих де тей, я бы его застрелил.
– А я бы нет! – упрямо воскликнул я.
– Неужели? – спросил отец. – Даже если бы кто-то поднял оружие против тебя, или меня, или твоей сестры?
– Ни за что! – закричал я. – У человека нет права лишать другого жизни. Никто не имеет права лишать другого жизни.
– А если бы иначе тебя убили? – попытался отец. – Неужели ты тогда не взялся бы за оружие?
– Нет, – решительно заявил я. – Ни за что.
– А я бы взялся.
Отец, казалось, был возмутительно доволен этим фактом. Будто считал, что его инстинкты защитника меня восхитят.
Я же ничуть не восхитился. Напротив, испугался от того, что у меня вместо отца такой кровожадный и непросвещенный человек. Но это было тогда. Если бы кто-то спросил меня сегодня, на три ребенка позже, смог ли бы я застрелить кого-нибудь, я бы ответил то же, что отец. Впрочем, в то время я обладал очень твердыми убеждениями по поводу массы вещей, о которых почти ничего не знал. В частности, по поводу того, стоило ли дедушке Эрвину менять фамилию.
Теперь, задним числом, я понимаю, что у него имелось много разных причин так поступить. Мне рассказывали, что дедушка безумно боялся прихода немцев в Швецию и смена фамилии была попыткой защитить себя и свою семью. Но чем больше я говорю об этом с отцом, тем яснее мне становится, что дедушка прежде всего надеялся таким образом обеспечить своим детям возможность добиваться успеха в новой стране на тех же основаниях, что все остальные.
Ибо все отнюдь не так просто, как кажется. Пусть дедушка был домашним тираном и колотил своих детей, когда те не выказывали ему заслуженного, с его точки зрения, уважения, в то же время он стремился создать им наилучшие условия для благополучной жизни. Дедушка Эрвин, вероятно, просто-напросто знал то, что сегодня известно многим иммигрантам: если тебя зовут Мухаммед Хусейн, а не Андерс Свенссон, попасть на собеседование для устройства на работу гораздо труднее.
* * *
Среди тех, кто на себе испытал трудности, которые могут возникнуть, если ты не такой, как все остальные, были дедушка Эрнст и его друзья. Когда немцы начали летать над Сконе, они побросали все и сорвались с места.
– Невзирая на запрет, мы поехали в Стокгольм, – объясняла Рут. – И никто из шведов не пытался нам воспрепятствовать. Очевидно, у них хватало своих забот.
В столице они направились прямиком на центральный рынок, располагавшийся в районе Норрмальм, и спросили, откуда им доставляют овощи. Ближайшим местом оказался городок Хессельбю, поэтому вся компания двинула туда и стала ходить от сада к саду в поисках работы. Поначалу дело шло плохо. Не из-за того, что они были евреями, а из-за их немецких паспортов – фермеры Хессельбю ненавидели немцев.
– Встречали нас всюду очень плохо и проявляли откровенную неприязнь, – рассказывала Рут. – Под конец мы пошли к Эдгару Эрикссону, в то время крупнейшему землевладельцу в той местности. Толстый и высокомерный, увидев наши паспорта, он заявил, что не желает пускать на свою землю немцев.
Тут Рут настолько разозлилась, что ударила кулаком по столу.
– Немцы не хотят иметь с нами дело, потому что мы евреи, а вы не хотите, потому что мы немцы! – закричала она. – Так с людьми не обращаются. Тогда незачем было пускать нас сюда!
Землевладелец Эрикссон некоторое время просто стоял, глядя на маленькую женщину и ее сжатый кулак, которым она ударила по столу у него перед носом.
– Неужели такими маленькими руками действительно можно работать? – поинтересовался он чуть погодя.
– Дайте мне хотя бы попробовать, – ответила Рут. В результате мои родственники начали работать на крупнейшего землевладельца садового района Хессельбю. Они впервые работали на тех же условиях, что и шведы, и за ту же плату. Женщины получали в час по сорок два эре, а мужчины – крону и тридцать два эре, что было в то время нормальным заработком садовых работников.
