Князь Ярослав с легкой усмешкой следил за этой поучительной беседой, но не вмешивался. Ему нужно было понаблюдать и понять, что представляет собой гость, а потом уже слушать, с чем тот явился в Киев. Не рассуждать же о гамбизонах, в самом-то деле!
— Из старинной одежды еще остаются в употреблении шапы и шазюбли, — продолжал Фридрих, в глазах Елисавы и Предславы и впрямь уловивший большое внимание. Но если Предславу действительно живо увлек рассказ о новой одежде, то Елисава главным образом пыталась понять, есть ли у него за душой что-то кроме этого. — О, дорогие девы, если бы вы могли видеть шап моего дорогого брата, герцога Генриха! Он изготовлен из атласа ярко-синего цвета, подобного ночному небу, и подобно звездам на нем сияют вышитые золотом знаки всех зодиакальных созвездий. Ведь король, благодаря своему положению среди людей, олицетворяет ночное светило, в то время как Папа Римский является олицетворением божественного солнечного света.
Слушая его, Елисава вдруг с досадой подумала: немец уже приехал и рассказывает им тут о звездном небе, а Харальд так никого и не прислал. И до вечера, когда Фридрих отбыл на Немецкий двор, никто от него не приехал. Зато все варяги из дружины и в этот день, и на следующий где-то пропадали и возвращались поздно — пьяные и довольные. По городу начали ходить новые рассказы о Харальдовых приключениях. Князь Ярослав был мрачен, а княгиня Ингигерда выглядела удивленной.
— Казалось бы, у Харальда нет в этом городе людей ближе, чем мы! — заметила княгиня однажды. — Мы приняли его как родича, когда он в этом нуждался. И ему следовало бы быть повежливее с нами!
— Наверное, Харальд приехал совсем больным и у него отнялись ноги! — сказала Елисава Бьёрну, встретив его вечером у крыльца.
— У него здоровья хватит на десятерых! — успокоил ее Торкель Скальд. — Если кто-нибудь когда-нибудь привозил в Киев такие здоровые и сильные ноги, то это Харальд!
— В твоих словах звучит явный намек! — насмешливо произнесла Елисава. — Уж не пришлось ли ему бежать из Византии, крепостью ног спасая себе жизнь?
— Сбежал он из-за той девушки, Марии… — начал было Торкель, но Бьёрн пихнул его локтем.
— Какой еще Марии? — с тихой угрозой спросила Елисава. — Той, о которой тогда болтал Ульв?
— Это все пустое, Эллисив! — утешил ее Бьёрн. — Ничего такого не произошло. Я имею в виду… Он же не взял ее с собой, хотя мог бы. А значит, он все-таки верен тебе и хочет жениться на тебе.
— Отлично! — язвительно отозвалась Елисава. — Вот только не знаю, хочу ли я выйти за него. Уж не потому ли он три дня не показывается нам на глаза, что от любви робеет и смущается?
Оба варяга засмеялись.
— О таком человеке, как Харальд, ничего нельзя знать наверняка, — сказал Бьёрн и развел руками. — Но я думаю, что ты хорошо сделаешь, если наденешь свое самое красивое платье… если, конечно, его мнение для тебя еще что-то значит.
— Не думаю, — фыркнула Елисава. — Если он не торопится нас повидать, то и мы не будем перебирать все наши платья в надежде, что солнце его бесстыжих глаз озарит наш убогий дом!
С этими словами она повернулась и ушла. В глубине души княжна надеялась, что оба верных воина немедленно пойдут к Харальду и передадут ему ее слова.
В толпе мелькнуло озабоченное лицо норвежца Ивара, за ним проталкивались Гудлейв и Альв. Но Елисава быстро поднялась по лестнице, чтобы не встречаться с ними. Ее сейчас совсем не тянуло разговаривать с посланниками норвежского конунга Магнуса. Ей было бы легче, если бы она точно знала, чего хочет. Но она не могла ни на что решиться. Магнус наверняка был бы неплохим мужем — они знают друг друга, он уже конунг, а с двумя вздорными старухами она как-нибудь справилась бы, недаром же она знатностью рода превосходит их обеих! Ее судьба была бы устроена вполне приличным образом. Харальду в этом смысле нечем похвастаться, но почему-то при мысли о нем у Елисавы захватывало дух. Казалось, будто несешься с высокой горы на санях, — и жутко, и весело.
Следующий день спозаранку выдался шумным и суетливым: после обедни был назначен пир в честь герцога Фридриха. У княгини накрыли стол для нее и дочерей, братья завтракали в гриднице с дружиной, но так и осталось неизвестным, удалось ли им в этой суете что-то съесть или пришлось, как многим в этот день, терпеть до пира. Даже завтрак самой хозяйки вышел весьма сумбурным. Челядь была вся в заботах, и княгиня Ингигерда два раза вставала из-за стола, чтобы дать какой-то ключ, присмотреть за чем-то и распорядиться.
— А ты так любишь поспать, что у тебя никогда ничего не будет готово! — Прямислава дразнила Предславу, которая даже ради такого события не удосужилась встать пораньше.
— Когда я выйду замуж, у меня будет челядь, которая справится без меня! — невозмутимо и беззаботно отвечала та. — А вот Лисаве меньше повезет.
— Почему это мне меньше повезет?
— Говорят, в Нореге жены конунгов сами доят своих коров. И еще радуются, что коров этих так много. А Харальд раздобыл в Византии столько золота, что купит тебе тысячу коров, и ты будешь доить их с утра до ночи!
