— Отчего же нам не прочитает молитву митрополит? — громко сказал Харальд. — Или ты, Ярислейв конунг, больше не приглашаешь на пиры служителей Божьих? Или они осуждают пиры как службы старым богам? Вроде бы большой весенний пост уже закончился…
— А ты разве не соблюдаешь постов и не знаешь, когда они кончаются? — сухо ответил ему князь Ярослав.
— Да я ведь только что с дороги, а в пути трудно следить даже за тем, какой теперь день недели.
— Мы с прошлого года воюем с Византией, и ты в Царьграде должен был об этом знать. Скоро здесь будет белгородский епископ, и его труды помогут твоей душе, Харальд, если в этом есть нужда!
В словах князя прозвучал намек, что в такой момент заезжий варяг мог бы и помолчать. Но Харальд не остался в долгу.
— Если бы я знал, что в Киеве недостает священников, то привез бы вам их из самого Миклагарда! — насмешливо ответил он, но в голосе его звучала неприкрытая гордость.
— Это правда! — невольно вырвалось у Елисавы. — Ведь Харальд конунг умеет захватить всякого, кто ему покажется нужным!
Харальд бросил на нее многозначительный взгляд, и ее пробрала дрожь. Понял ли он, что она имеет в виду Марию, племянницу императрицы?
Во время молитвы Елисава старалась не смотреть на Харальда, взгляд ее скользил по рядам нарядных бояр и кметей всех трех дружин. Гости стояли за столами плотными рядами, сверкая нарядными цветными одеждами, золочеными поясами, шейными гривнами, застежками плащей. Золотистая голова Харальда возвышалась над гридницей подобно солнцу, и, слушая молитву, он с таким непринужденно-повелительным видом проводил пальцами с перстнями по своим рыжеватым усам, точно молитва эта читалась не во славу Господа, а в честь его, Харальда сына Сигурда. В нем была какая-то совершенно особая сила, несокрушимое и повелительное обаяние, которое ставило его в самую середину, где бы он ни оказался и кто бы его ни окружал. Он притягивал взгляды и мысли, вызывал восхищение, робость, уважение; его откровенное самолюбование, возможно, выглядело смешным, но… даже смеясь над этим человеком, вряд ли бы кто-нибудь осмелился не признать, что у него есть все основания гордиться собой.
Наконец молитва закончилась, все закрестились, повторяя «Аминь!» сотней неслаженных голосов, опять загремели лавки, зашуршали золоченые одежды, гости стали усаживаться.
— Подай рог немцу! — Княгиня Ингигерда прикоснулась к руке Елисавы. — Что ты стоишь, как береза на поляне?
Перед княжной оказался турий рог — огромный, больше локтя в длину, изогнутый, окованный узорными золотыми пластинами, совсем новый, сделанный по заказу самого Ярослава и украшенный изображениями святых покровителей рода. «Господи, помоги рабу Твоему Георгию, аминь!» — было написано на верхнем раструбе. А ниже, под поясными портретами святого Георгия, святого Василия и святой Елены, была начертана другая надпись: «Князю чести, а дружине славы!» Рог, наполненный медом, весил немало, и Елисава взяла его с осторожностью, поскольку боялась не удержать свою ношу перед почетными гостями.
— Почему немцу? — шепотом спросила она.
— Мы же договорились!
— Но Харальд!..
— Мы говорили с отцом, Харальд младше! — быстро ответила княгиня, торопясь скорее покончить с задержкой. — Не стой, иди, все ждут!
— А Харальд?
— Ему поднесет Предслава! Она тоже вторая по старшинству!
— Лучше ты сама подай немцу, а я — Харальду!
— Лисава, не спорь! — Княгиня рассердилась. — Что это с тобой! Делай, как я говорю!
Елисава не привыкла спорить с матерью и тем более не собиралась этого делать на глазах у сотни гостей, ожидающих начала пира. Ей освободили проход, и она, осторожно ступая и крепко держа тяжелый рог обеими руками, выбралась на свободное пространство между столами. Княжна кожей чувствовала, как пристально следят за ней голубые глаза, поблескивающие из-под рыжеватых бровей; этот взгляд буквально держал ее и притягивал. У нее появилось ощущение, что Харальд колдун, что невидимые могучие чары опутали ее и направляют каждый ее шаг — к нему! Теперь-то он знает, которая из двух девушек его невеста! Осторожно, как по тонкому льду, делая шаг за шагом, она шла к герцогу Фридриху, не глядя по сторонам, а только под ноги, чтобы не споткнуться с этим тяжеленным рогом.
Наконец Елисава повернулась лицом к столу, за которым сидел герцог Фридрих, и тот встал, готовясь ее встретить.
— Э, постой, Фрейя нарядов, ты повернула не туда! — вдруг услышала она за своей спиной звучный голос.
Елисава вздрогнула, оступилась, и часть меда, выплеснувшись, потекла по золоченой стенке рога. Ну все, сладкая липкая влага добралась до пальцев, натекла в ладонь — и рукав, считай, испорчен. Но это еще не беда! Елисава не могла сделать больше ни шагу: этот властный голос, в котором звучала нерушимая уверенность в своем праве, сковал ее по рукам и ногам.
— Я здесь, о Сив мягкого шелка, повернись и подай мне этот рог! — повелительно и даже весело требовал голос у нее за спиной.
