— Это очень похоже на дядю, — сказал Андре. — Он всегда отличался терпимостью.
— Вот почему все жители округи, все, кто поклоняется Дамбаллаху, хотят помочь тебе, — заключила Сона очень серьезно.
— Я очень им благодарен, — ответил Андре, — но они все же не смогли спасти моего дядю и его семью. Правда, зато они спасли тебя.
— Это монахини, это они меня спрятали, — возразила Сона. — Граф был очень добр к ним, он позаботился о них, когда они пришли сюда, спасаясь от начавшейся революции. Он приютил их и построил для них обитель. — Сона еле слышно вздохнула. — Никто тогда даже представить себе не мог, что все это примет такой серьезный оборот и то, что случилось на севере, охватит весь остров.
— Да, мне говорили об этом, — заметил Андре.
— Монахини были ему очень благодарны, — продолжала девушка, — и когда до нас стали доходить сообщения о надвигающихся ужасах и расправах, они спросили твоего дядю, чем они могут ему помочь.
Андре понимал, как тяжело Соне вспоминать и рассказывать обо всем этом, но он должен был знать правду, и он только все крепче прижимал ее к себе, слегка касаясь губами ее волос, пока она говорила:
— Граф сказал, что если его рабы восстанут, что казалось ему маловероятным, тогда монахини должны попытаться спасти всех женщин из имения, естественно, и меня тоже.
— Но другие не успели уйти, когда час настал?
— Все постоянно говорили о том, что надо уезжать, — ответила Сона. — Графиня двадцать раз запаковывала вещи, но потом все казалось так тихо и спокойно, что вроде бы глупо было навлекать на себя ярость, пытаясь куда-либо выехать.
— Да, это можно понять, — согласился Андре.
— Ну и так граф и графиня все откладывали и откладывали отъезд, пока наконец однажды… — Голос девушки осекся, и она на секунду умолкла.
— Что же случилось?
— Дело уже шло к вечеру, когда вдруг к дому, запыхавшись, прибежал один из рабов. Мы в это время сидели на балконе. Он сказал, что громадное войско приближается к плантации, что оно уже совсем рядом и что солдаты поджигают сахарный тростник.
— Ты, должно быть, очень испугалась?
— Думаю, все тогда испугались… хотя граф и виду не показал; он выглядел очень спокойным и бесстрашным.
— Ну и что же вы стали делать?
— Граф сказал жене, что она должна укрыться в монастыре, но она и слышать об этом не хотела. «Я не оставлю тебя, Филипп, — сказала графиня. — Мое место здесь, рядом с тобой». Потом она повернулась к двум дамам, которые жили в доме; она настаивала, чтобы обе они попытались спастись, но они были уже немолоды и отказались наотрез. «Если нам суждено умереть, — твердо сказала одна из них, — мы умрем здесь, с вами».
— Вот так же вели себя аристократы во время французской революции, — пробормотал Андре как бы про себя.
— Да, мы тоже об этом слышали, — продолжала Сона, — но я очень испугалась; я все время цеплялась за графиню, прижималась к ней. Помню, я чувствовала, как мне не хочется умирать! Я хотела жить.
— Ты ведь была еще совсем маленькой.
— Да, мне было только девять лет; за неделю до этого как раз отпраздновали мой день рождения.
— А что случилось потом? — спросил Андре.
— Граф приказал старой негритянке, которая присматривала и ухаживала за мной с тех пор, как я поселилась в доме, отвести меня в монастырь. — Девушка тихонько всхлипнула. — У меня даже не было времени как следует попрощаться. Граф беспрерывно торопил меня, кричал: «Быстрей, быстрей, поторапливайтесь! Ребенок будет там в безопасности, нельзя терять ни минуты!» — Она замолчала, потом продолжила свой рассказ; теперь в ее голосе звенели слезы:
— Я слышала… что произошло потом, когда меня… увели…
— Я тоже хотел бы узнать об этом, но мне не хочется, чтобы ты так расстраивалась, жизнь моя.
— Нет, ты должен об этом знать, — сказала Сона. — Граф и трое его сыновей ждали перед домом; когда они увидели полчища чернокожих, пронзительно вопящих, требующих возмездия, под предводительством самого генерала Дессалина, они, должно быть, поняли, что надежды нет. — Голос Соны то и дело прерывался, но она не останавливалась, решив досказать до конца эту печальную и трагическую повесть. — Солдаты несли… головы белых ж-женщин и… и детей, насаженные на штыки!
Она плакала, и Андре стал нежно целовать ее лоб и щеки, но Сона не прерывала рассказа, продолжая совсем тихо, но решительно:
— Я… я слышала потом, что граф повернулся и… достал пистолет из своего к-кармана; он выстрелил в графиню, а двое из его сыновей сделали то же самое, избавив от мучений двух пожилых дам. Потом… потом толпа растерзала их!
Андре почувствовал огромную гордость за своего дядю и двоюродных братьев, которые вели себя так, как только и могли поступить мужчины их рода в подобной ситуации.
Он не хотел больше заставлять Сону страдать, вспоминая все эти ужасы; поцелуями он осушил слезы на ее щеках, ее влажные от слез ресницы, а потом стал нежно и ласково целовать ее в губы.
— Все уже позади, — успокаивал Андре любимую, — главное, что тебе удалось спастись.
