— А князя и княжны разве не будет? — спросил Урвич у доктора, рядом с которым ему пришлось сидеть сегодня.
— Нет, — ответил тот.
Урвич заметил, что вместе с князем и его дочерью отсутствовало за столом ещё два офицера-индуса.
Расспрашивать он, однако, побоялся. Он и раньше не желал вовсе сделать какую-нибудь нескромность, а теперь, когда его обнадёжили, что он останется на яхте навсегда, он желал доказать своим тактом и обходительностью, что вполне достоин этого.
Завтрак прошёл весьма оживлённо.
Для Урвича, впрочем, он показался особенно весёлым.
После завтрака, по обыкновению, все разошлись, чтоб отдохнуть.
Этому примеру последовал и Урвич, утомлённый немного ходьбой по острову.
Освежившись и подкрепившись сном, он, пройдя к доктору в каюту, спросил его, что же будут они делать дальше и отправятся ли на берег ещё раз сегодня? До берега было рукой подать…
Доктор заявил, что у него дело на яхте и на берег он не поедет.
— А вы, — добавил он Урвичу, — если хотите, отправляйтесь один: вы пока свободный человек…
Это «пока» показалось Урвичу особенно лестно и приятно.
— Да мне совестно, — проговорил он, — тревожить из-за одного меня матросов.
— Так поезжайте один, — посоветовал доктор, — возьмите одиночку и на вёслах собственными средствами… когда только вздумается вам, хоть ночью… Я уже говорил вам, что у нас стеснений никаких…
Урвич предложил было Ноксу съехать на берег, но тот заявил, что на воде чувствует себя гораздо лучше.
Урвич прошёл тогда в библиотеку, чтоб отыскать какое-нибудь описание островов Маккари, но все тома, какие брал он и где, по его понятию, он мог найти желаемые сведения, ничего не говорили именно об этих островах.
Так он и не сошёл с яхты вплоть до вечера.
Поздно вечером, или вернее, уже совсем ночью, когда зажглись звёзды и засветил только что народившийся полный месяц, он стоял один на палубе и смотрел на бухту.
И вдруг его поразило, словно чешуя упала с глаз, что бухта ночью при луне поразительно стала похожа на ту, которую описал ему Дьедонне в своём рассказе об Острове Трёх Могил.
Вот коса, низменный берег, а направо в мутном сиянии тёмным профилем отчётливо вырисовывается небольшое плоскогорье с отвесной скалой в море.
Это так заинтересовало Урвича, что он, помня слова доктора, что одиночку можно взять, когда угодно, хоть ночью, сошёл по трапу, кликнул вахтенного матроса на лодках, велел подать одиночку и, сев в неё, взялся за вёсла и начал работать ими.
Он поплыл по направлению к скале, к её середине, казавшейся совершенно отвесной и неприступной.
Любопытство его было задето так сильно, что он, не щадя себя, налегал на вёсла и скоро был у середины скалы.
Там он нашёл небольшую площадку, от которой начиналась тропинка вверх.
В камень было ввинчено кольцо, к которому можно было привязать лодку.
Осмотрев площадку на скале и удостоверившись, что не только сама бухта была похожа на описанную Дьедонне, но что в ней очутилась и скала с площадкой, кольцом и тропинкой, Урвич поспешно вернулся на яхту.
Он оставил одиночку у трапа, сказав, что сейчас отправится опять на берег, что он забыл только захватить с собою пистолет, возьмёт его и поедет.
Но не за пистолетом, собственно, вернулся он, хотя положил и его в карман на всякий случай.
Вещи его, отнятые у диких, были ему возвращены в полной целости. В этих вещах оказался сохранным потайной фонарь. Ключ, переданный французом, тоже лежал невредимый в шкатулке.
За этим-то ключом и фонарём и вернулся на яхту Урвич.
Забрав вещи, он побежал к трапу, спустился к лодке, сел в неё и стал обратно грести к скале.
На пути к ней он оглянулся на яхту, чтобы посмотреть, как скоро плывёт он, и заметил, что с капитанского мостика сигналили фонарём, должно быть, давая знать о чём-то на берег.
Урвич, однако, не обратил на это внимания и продолжал подвигаться вперёд. На берег съехали офицеры, может быть, князь был там, и весьма естественно поддерживали на яхте сношения с берегом сигналами.
Пристав к площадке у скалы, Урвич привязал к кольцу лодку и стал подниматься по тропинке.
Сначала подъём был очень удобен и вовсе не крут, так что Урвич невольно в душе посмеялся предупреждениям Дьедонне о том, как трудно будет подниматься по тропинке.
Урвич уже не сомневался, что остров, у которого остановилась яхта, был тот самый, куда посылал его Дьедонне.
Такого поразительного совпадения во всех подробностях не могло быть.
Мало-помалу тропинка суживалась и по мере этого становилась не так полога, как прежде. Урвич уже не шёл по ней, а карабкался. С каждым шагом делалось труднее цепляться ногами и приходилось очень внимательно ставить их. Тут только понял Урвич, что напрасно усмехался он в начале подъёма. Теперь, наоборот, он должен был сознаться, что действительность превосходила то, что говорил француз.
Местами крутизна была почти отвесная, и взобраться дальше можно только было благодаря маленьким выступам, высеченным в скале.
Дьедонне называл эти выступы ступеньками, но на самом деле оказывалось такое название вовсе не подходящим. Это были не ступеньки, а кронштейны скорее.
