Этот, другой голос был покрепче, а владелец его еще крепче. Сильные руки принялись оттаскивать от меня Файндейла, потом к ним присоединились другие, и когда я наконец сумел оторвать нос от соломы, то увидел, что трое мужчин пытаются удержать Файндейла, а Файндейл расшвыривает их, точно тюки с сеном.
Он выскочил за дверь, мои спасители ринулись в погоню, и, когда я поднялся с колен на ноги, со мной осталась одна только Софи.
– Спасибо! – от души сказал я.
– Ты в порядке?
– Да… похоже.
Я наклонился и поднял вилы.
– А это что такое?
– Это он в меня бросил.
Софи взглянула на острые, как стилеты, концы вил и содрогнулась.
– Слава богу, что он промахнулся!
– Хм… – Я разглядывал две небольшие дырки на боку анорака. Потом медленно расстегнул его и сунул руку за пазуху.
– Он ведь промахнулся, да? – Софи внезапно обеспокоилась.
– Нет, попал. Интересно, почему я еще жив?
Я сказал это самым беспечным тоном, и Софи мне не поверила, но это была правда. Я ощущал боль от пореза, по боку ползла липкая струйка крови, но вилы не проникли ни в сердце, ни в легкие. А между тем они были брошены с достаточной силой, чтобы проткнуть меня насквозь…
Лицо мое само собой расползлось в дурацкой ухмылке.
– В чем дело? – спросила Софи.
– Слава богу, что у меня этот привычный вывих… Вилы попали в бандаж!
К несчастью для Файндейла, на аукционе зачем-то присутствовали двое полицейских в патрульной машине. Когда полицейские увидели, как трое людей ловят четвертого, они помогли отловить беглеца – чисто по привычке. Когда подошли мы с Софи, Файндейл сидел в патрульной машине с одним из полицейских, а другой слушал трех свидетелей, утверждавших, что если Джонас Дерхем сейчас не при смерти, то только благодаря им.
Я не стал с ними спорить.
Софи, не теряя своего обычного самообладания, рассказала им о вилах, полицейский заглянул мне под анорак и велел зайти к врачу, а потом явиться в участок для дачи показаний. Я подумал, что повторится тогдашняя история с Керри. Вряд ли полицейские так легко поверят, что один и тот же человек дважды в течение полутора месяцев подвергся нападению в одном и том же месте.
В ближайшем травмпункте выяснилось, что повреждения ограничились длинным порезом на ребрах. Доктор, девушка, которой не было еще тридцати, прозаично промыла рану и сказала, что десять дней тому назад ее вызывали к работнику с фермы, который пропорол себе вилами ногу насквозь. «Вместе с сапогом», – добавила она.
Я расхохотался. Девушка сказала, что не видит в этом ничего смешного. Ноги у нее были великолепные, но чувства юмора никакого. Впрочем, мое веселье тоже поутихло, когда она показала мне пряжку моего бандажа, который она сняла, чтобы добраться до пореза. Пряжка была сильно погнута, и на ней четко виднелся след зубца вил.
– Один зубец попал в пряжку. Другой попал в вас, но соскользнул вдоль ребра. Я бы сказала, что вам удивительно повезло.
– Да, пожалуй, – скромно согласился я.
Она залепила порез пластырем, сделала пару уколов от заражения, а денег не взяла.
– Нам платит министерство здравоохранения, – сказала она столь сурово, словно предлагать деньги аморально. И протянула мне бандаж. – А почему вы не сделаете себе операцию?
– Времени нет… А потом, у меня аллергия на больницы.
Она окинула взглядом мою голую грудь и руки.
– Но вам ведь уже приходилось бывать в больницах. У вас несколько переломов…
– Было дело, – согласился я.
Она вдруг позволила себе чуть заметно улыбнуться.
– А, теперь я вас узнала! Я вас видела по телевизору. Я однажды ставила на вашу лошадь в Большом национальном, когда была еще студенткой. Выиграла шесть фунтов и купила на них книгу о заболеваниях крови.
– Рад был помочь, – сказал я.
– Я бы на вашем месте пару недель походила без бандажа, – сказала она. – А то он будет бередить рану.
– Хорошо.
Я поблагодарил девушку-доктора, оделся, забрал из приемной Софи, и мы поехали в полицейский участок. Софи снова попросили подождать. Она со вздохом уселась на предложенный ей стул и спросила, надолго ли я.
– Возьми мою машину, – виновато сказал я. – Пройдись по магазинам. Или погуляй в Виндзорском парке.
Софи обдумала эту мысль и повеселела.
– Я вернусь через час.
Полицейские собрались меня допрашивать, но я попросил разрешения сперва поговорить с Файндейлом.
– Поговорить?! Ну… ни один закон этого не запрещает. Обвинение ему еще не предъявлено…
Однако полицейские с сомнением покачали головами.
– Он, знаете ли, очень агрессивен… Вы уверены, что вам это нужно?
– Конечно!
Они пожали плечами.
– Тогда вам сюда.
Файндейл был в маленькой голой допросной. Стол, два деревянных стула, и все. Но Файндейл не сидел на стуле, а стоял посреди комнаты, стараясь держаться подальше от стен. Он все еще дрожал, точно натянутая струна, и левое нижнее веко у него судорожно подергивалось.
Комната, стены которой до плеча были выкрашены коричневой, а выше – кремовой краской, была без окон и освещалась электрической лампочкой. На стуле у самой двери сидел бесстрастный молодой полисмен. Я попросил его и других оставить нас с Файндейлом наедине.
