Ветка только что докурила трубку – с жадностью кормящегося младенца. Она уже начала извлекать удовольствие из разочарования от Вероники и погрузилась в грезы, в которых та была «поражена» новой разгульной жизнью Ветки, и жизнь эта уже показалась ей наделенной исключительным достоинством превыше всего, что ей было известно.
– Лишь у некоторых греховодников есть определенная честность и прямота, – заключила она, совершенно покоренная неотразимой персоной Сесиль Гудро. – Я ничего не чувствую, никакого воздействия, – продолжила Ветка, мягко онемелая, принимая от Сесиль предложенную третью трубку.
– Эта сильнее, беспримесный опий, но ты все равно ничего не почувствуешь – опий не производит никакого действия, но умеет кое-что поважнее: он отменяет власть мерзости этого мира над тобой. В твоем возрасте люди верят либо в то, что могут изгнать бессчастье, либо что могут изобрести искусственную жизнь. Нет искусственного Рая, есть только способ превратить эту тонкую студенистую боль – тоску – во что-то приятное. Все в порядке? Себе сейчас тоже сделаю.
– Как здесь хорошо! – вздохнула Ветка, берясь за пятую трубку.
– Можешь жить здесь сколько хочешь. Всегда есть немного карманных денег – угадай где? Под золотой супницей, видишь ли.
Сесиль приподняла это вместилище, покоившееся на большом ящике, тоже золотом, – приз за игру в поло князя Ормини, его крышку испещряли гравированные автографы. Гудро открыла ящик и помешала рукой несколько скаток банкнот, а среди них оказался слоник из слоновой кости, разбитый, привязанный к очень грязной красной ленте.
– Можешь брать отсюда что хочешь, не спрашивая, моя девочка. Что с тобой,
– Не знаю. Вдруг опять чувствую эту ужасную тоску, – сказала Ветка, глубоко вздыхая, прижимая мокрую от холодного пота ладонь ко лбу. Это Вероника, подумала она: хорошего понемножку – ах, не приходила б мысль о ней, чтобы терзать меня горем!
– Я так и подумала, – пробормотала Сесиль Гудро, поднося ей золотое вместилище, – давай, моя девочка! Это все из-за пойла, которое ты приняла у Соланж де Кледа. Опий очищает.
Ветку начало рвать.
– Давай, девочка моя! Держу тебя,
К концу третьего часа Ветка пробормотала:
– Кажется, я заснула.
– Еще как! Уже полпятого утра. Идет дождь. А я никогда не сплю! Все еще хочется рвать?
– Немного, – сказала Ветка. – Я схожу, не хлопочи!
И она ушла, совершенно ошалевшая, и закрылась в ванной, полностью одетой в черный мрамор. «Вот так жизнь собачья! Чудесно!» – подумала Ветка в последних спазмах – чтобы уже наверняка подольше оставить желудок в покое.
Сесиль Гудро, когда Ветка вернулась, подала ей свежую трубку.
– Вот еще одна, готовая, делала для себя. Хороша! Надо научить тебя делать их: я не всегда буду рядом… Ты заметила чудный зеленый мох, что покрывает фасад дома? Да нет, ты не могла его заметить – когда мы приехали, уже почти стемнело. Я тебе покажу, фасадная стена почти вся покрыта совершенно чудесным мхом, зловеще зеленым, – сказала Сесиль Гудро, странно улыбаясь, и продолжила тревожащим тоном: – Когда-то я его любила! И в дни вроде сегодняшнего представляла, как с него капает дождь. А потом виденье, как он проникает между трубами, лишь усилило смутное удовольствие гнездиться еще глубже среди подушек. Но на прошлой неделе этот чертов мох произвел на меня очень странное действие, и ведь идиотизм – насколько такая дурацкая вещь может стать такой мучительной… и все же этот чудовищный мох так красив, если посмотреть на него изблизи! Он как очень тонкие волосы, а на кончиках у них что-то похожее на цветочки, такие маленькие желтые крестики!..
Ветка слушала все это вполуха. Застыв, она словно плавала над беззвездным маслянистым болотом первой своей опийной ночи, а на его черном горизонте висел, колыхаясь, как полузатонувший фитиль лампады ее нечистой совести, сплавленный в единое пламя сожаления жестокий взгляд Вероники.
– Неверный друг! Вот увидишь! Увидишь! – все укоряла ее Ветка еле слышным шепотом, пока не понимая, в чем состоит ее смутная угроза. Она уже долго смотрела на умирающий свет лампады и говорила себе, пытаясь сыграть на собственном испуге: – Вот было бы страшно, если б на месте иконы болталось лицо Вероники!
Но страх в ту ночь никак не занимал места в пристанище ее духа – напротив, вместо лающей своры взбудораженных гончих ее тайной обиды на Веронику и вместо ужасов, какие хотелось бы ей пробудить в своей душе, она чувствовала одно лишь бесконечное неопределенное счастье, какого ей никогда не доводилось переживать ранее, и она готова была плакать от радости. Сесиль Гудро, с видом одержимой цепляясь обеими руками за догоревшую трубку, бормотала вполголоса, будто перебирая четки своих мучений:
