– Начинать следует, – продолжил Грансай, – с выбора пары, которой суждено стать любовниками, и здесь предпочтительны особы со взаимной неприязнью. Оба непременно не девственники, но со мгновения выбора их необходимо держать в полном целомудрии, ненарушаемом до самого конца. Через несколько месяцев телесного воздержания, в течение коих тела партнеров ублажаются едой и напитками, в приготовлении которых включаются все мыслимые знания трав-афродизиаков со времен Древнего Египта, а воображение непрестанно подогревается подходящими рассказами, в основном – диалогами знаменитых любовников и пылкими максимами Одоклире, объединяющего любовников, и вот тогда и только тогда в паре случается первая встреча для наложения заклятья. Для этого «представления» они должны встретиться нагими, убранными лишь украшениями, составленными из драгоценных камней и металлов, подобранных в соответствии с их объединенным гороскопом и учитывая другие благоприятные влияния. В течение всей этой встречи, церемония которой тщательно прописана, не должно прозвучать ни единого слова и не произойти никакого физического соприкосновения. Любое нарушение этого ограничения поставит под угрозу успешность заклятья. После этой предварительной дальнейшие встречи изощренно размерены так, чтобы пробудить и поддержать зарождающуюся страсть. Но, в противовес ожидаемому, вместо развития в направлении обычных физических искушений их отношения двигаются вспять. Путь их роман выходит, что называется, на новую ступень идеализации.
– Сублимация, – вставила Соланж.
– После второй встречи их нагота почти полностью прикрыта перевитыми листьями, на четвертой они присутствуют облаченными в роскошные одеянья, а их жесты, по-прежнему заранее отрепетированные, как в балете, вместо грубо нескромных, как на стадии наготы, становятся по мере движения к финальным этапам чище, выразительнее для тонких чувств, благодати и смирения.
– Я понимаю, – сказала Соланж, – что подобное попятное обнажение может стать сильным побужденьем чувств участвующих в таких церемониях, вплоть до возникновенья в них полностью умозрительного желанья друг к другу. Но разве есть в этой чудовищной танталовой пытке их плоти хоть что-то общее с полновластным вечным чувством любви?
– Да, несомненно, – ответил Грансай, – или, во всяком случае, так утверждают тексты – при условии, что пара удовлетворительно достигает финала своего испытания.
– А что происходит после того, как заклятье наконец завершено? – спросила Соланж. – Какова конечная цель?
– В конце, – продолжил Грансай, – любовников оставляют одних, лицом к лицу, облаченными в вуали, напоминающие своей роскошью великолепные брачные одеянья. Оба привязаны по отдельности к ветвям миртового дерева так, чтобы не только не допустить никакого прикосновения, но и обеспечить обоим полную неподвижность. Через некоторое время, если заклятье успешно, у обоих любовников одновременно возникает оргазм – без всякого другого взаимодействия, кроме выражений лиц. Говорится, что это явление почти всегда сопровождается слезами, – добавил в заключение Грансай, подливая Соланж чаю. Вновь наступила тишина.
– Эти слезы, – наконец вымолвила Соланж, – и выраженье лиц, способных на бесконечное множество оттенков боли и удовольствия, несомненно и наиболее всего отличает действия человека от животных… – И, словно споря с самой собой, продолжила: – Так, значит, это возможно – предаться великой физической страсти без прикосновений? Похоже, это ведет к совершенно новой теории любви, коя в самом деле может объединить представленья Эпикура и Платона в одно.
– Во всяком случае, можно обмысливать это как еще одно извращенье, – сказал Грансай сдержанно.
– Но даже если так, вы всерьез считаете, что подобное возможно для кого-то, кроме людей в чрезвычайно податливом состоянии ума, вероятном при наличии всей системы средневековых верований?
