Софья стояла озадаченная: одеваться или подождать, когда уйдёт Бенедиктин? Пока она думала об этом, тот стучался уже к ней в дверь.
— Я вас не отрываю от работы? — учтиво осведомился Бенедиктин, войдя в комнату.
Софья поняла, что он намерен задержаться.
— Собственно… Я собиралась идти на заседание… но… всё равно уже опоздала, — смущённо сказала Софья, приглядываясь к Бенедиктину, не слишком ли он пьян.
— Тем лучше, Софья Захаровна! У меня сегодня необычайный день, и я почту за счастье провести вечер с вами, — усаживаясь в кресло, возбуждённо говорил Бенедиктин.
— Вы что же, сегодня именинник? — спросила Софья, придвигая своё кресло к столу и чувствуя, что вечер у неё пропал.
— Более чем именинник, Софья Захаровна!
— Вы, вероятно, получили какую-нибудь правительственную награду?
— Нет, что вы! И, честно сказать, награда меньше меня взволновала бы. Как-никак я на фронте не раз переживал это состояние. — Он чуть выдвинул левое плечо: на лацкане пиджака в два ряда поблёскивали разноцветные ленточки орденов и медалей.
— Ну, в таком случае я теряюсь — не знаю, что у вас за праздник, — засмеялась Софья.
Бенедиктин посмотрел на неё взглядом, полным торжества, и не спеша осторожно развернул свою папку.
— Сегодня уместно, Софья Захаровна, припомнить один наш разговор. Кажется, в этой же комнате вы вселили в меня непоколебимую веру в успех.
Заметив удивление и растерянность на лице Софьи и испытывая удовольствие от этого, Бенедиктин в столь же загадочном тоне продолжал:
— Не кто-нибудь другой, а вы первая сказали мне слова дружеской поддержки. Как сейчас, помню наш разговор. Я: «Кто он, Бенедиктин? Чернорабочий от науки, каких сотни и тысячи. Пока такие люди, как он, не щадя жизни, спасали отечество, многие устраивали своё благополучие, получали под шумок степени и звания». Вы: «Не терзайтесь, Григорий Владимирович. Степени и звания — дело наживное. Верю, что и у вас будут и звания и степени, будет известность в научном мире».
«Неужели я говорила такие слова?» — подумала Софья. Бенедиктин уловил её колебания и, в упор глядя на неё, спросил:
— Теперь вы вспомнили наш разговор?
Софья чувствовала, что Бенедиктину очень хотелось, чтобы она ответила утвердительно. «По-видимому, что-то было сказано в этом духе, — мучительно старалась вспомнить Софья, но слов: «У вас будут и звания и степени, будет известность в научном мире», — я не могла сказать!» — думала она.
Видя, что Софья напрягает память, Бенедиктин покровительственно засмеялся:
— У вас поистине девичья память. Я вам помогу: вы говорили это весной, когда мы вместе ездили на вечеринку.
Софья пожала плечами.
— Возможно, и говорила, но я всё-таки не помню.
— Да разве вам обязательно помнить? — подхватил Бенедиктин. — Важно то, что я запомнил. Ваша вера воодушевляла меня…
— Вы мастер преувеличивать.
— Думайте как угодно, Софья Захаровна, но я говорю то, что чувствую… — Бенедиктин так пристально посмотрел, что Софья покраснела.
— Но что всё-таки у вас произошло? — спросила она, желая скорее изменить направление разговора.
— Я рад, Софья Захаровна, первые два экземпляра моего скромного труда оставить в этом доме, — торжественно произнёс Бенедиктин, вытаскивая из раскрытой папки том «Учёных записок». — Первый экземпляр я вручаю по праву вам. Второй экземпляр я уже вручил Захару Николаевичу. И тоже по праву. Если вы были мобилизатором моих эмоций, то Захар Николаевич подобен гранильщику. Он шлифовал мой мозг.
— Вы поэт, — усмехнулась Софья.
— Поэт? Да. Поэт — это человек, влюблённый в жизнь. Я тоже влюблён. Влюблён в ваш дом, который для меня стал близким и родным…
Голос Бенедиктина понизился до шёпота. Софья опустила глаза, сжалась от смутных, тяжёлых предчувствий. У неё родилось такое ощущение, будто Бенедиктин тащит её в какую-то бездну. Ей захотелось от страха перед этой бездной крикнуть, но Бенедиктин вновь заговорил обычным голосом:
— Вы не судите меня строго. Я сегодня счастлив, а человек в этом состоянии глупеет. Вот ваш экземпляр. — И, привстав, он подал ей раскрытый том «Учёных записок».
Над заголовком его статьи аккуратным, старательным почерком было выведено: «Софье Захаровне. Как путеводная звезда в открытом море ведёт капитана сквозь бури и шквалы к заветной цели, так ваш образ ведёт меня вперёд по трудной, каменистой дороге к сияющим вершинам науки».
Софья прочитала надпись и не могла не засмеяться.
— Какая высокопарная шутка!..
— Это не шутка, Софья Захаровна.
— В таком случае, Григорий Владимирович, вы человек, лишённый юмора.
— Высокопарность тогда смешна, когда она не равнозначна чувствам. Тогда это пустая оболочка, красивая ветошь.
— Потом, мне кажется, вы ошиблись: вместо слов «Софье Захаровне» здесь должны быть слова «Марине Матвеевне».
И тут произошло то, о чём раньше Софья постыдилась бы даже подумать. Бенедиктин бросился к ней, схватил её руки и стал горячо целовать. Потом он поцеловал её в лоб и быстро удалился.
