— Ватник-то расстегни, сержант! — Я мгновенно расстегнул свою телогрейку, едва не оторвав пуговицы, и подставил… блин, у меня же гимнастерка в тряпку превратилась, а новую не дали, поэтому взору командующего предстала моя грудь в белой нательной рубахе. Командующий усмехнулся.
— Это что за форма одежды такая? Новая? — рассмеялись все присутствующие.
— Виноват, товарищ командующий, одежда пришла в негодность, а новую не выдавали еще.
— Товарищ командующий, на днях бойцы получат зимние вещи, выдадим и то, чего не хватает, — быстро проговорил вскочивший начштаба тринадцатой дивизии, этого я раньше видел, поэтому не удивился, увидев его тут.
— Ясно, а что же, сержант, как же ты умудрился в негодность форму привести, — задержал на полпути руки с наградой Чуйков. Я замешкался, не зная, что отвечать.
— Разрешите, товарищ командарм? — спросил ротный.
— Говори, — кивнул Василий Иванович.
— В рукопашной сильно пострадала верхняя одежда, ватники заштопали, а гимнастерки у бойцов все были заляпаны кровью и рваные сверху донизу, у меня просто была запасная, вот я и надел, а так формы действительно новой не дают.
— Ладно, исправим положение, тем более вон начштаба чего сказал, на днях и зимнюю привезут, свитера, рукавицы и шапки, затем и все остальное. Ну, Счастливчик, продолжай в том же духе, сынок! — Я обалдел. Нет, просто пипец как обалдел. Это уже не звездец, это два звездеца. С каким-то сержантом, за руку, награды вешает, сынком назвал… Ой, «звезду бы» не словить. А ведь он меня и старше-то всего ничего.
— Служу трудовому народу! — рявкнул я и покосился на новенькую медаль, что одиноко, но от этого так гордо светилась у меня на груди.
— Ты ведь со снайперской винтовкой воюешь, сержант? — спросил Василий Иванович. Получив утвердительный ответ, добавил вдруг: — Что чувствуешь, когда стреляешь во врага и видишь его так близко? — Не знаю, что уж ожидал услышать командарм, но после моего ответа аж передернулся весь.
— Отдачу, — спокойно произнес я.
— Родимцев, а прав был твой начштаба, душегуб! — Блин, вот же поганый язык у меня. И чего это меня начштаба дивизии «душегубом» прозвал? Это немцы, что ли, у нас душевные? Пора товарищу штабному автомат дать да в город выпустить.
Через пару минут нас отпустили, я вздохнул с облегчением. Хорошо, что не стали пытать на предмет рассказов о «подвигах». Выйдя из штаба, я взглянул на медаль, машинально взвесив ее на руке. «За отвагу», черт, как же звучит-то хорошо! Я в прошлом, воюю против фашистов вместе с дедами, можно сказать, получаю награду из рук самого Чуйкова! Черт возьми, я, наверное, сейчас от переживаний просто проснусь, и окажется все происходящее прекрасным долгим сном.
— Ну, чего застыл-то? — капитан внезапно подтолкнул меня сзади, и я встрепенулся, нет, не сон это!
— Саш, чего это было-то? — тихо спросил я.
— Вот это тебя «пришибло»! Что, не помнишь что ли? Тебе командарм лично медаль на грудь повесил, так-то!
Я напрочь позабыл про все свои болячки. Хотелось прямо сейчас бежать к немцам, в неглиже и без оружия. Такая вот реакция была на только что увиденное и услышанное. Поверить не могу до сих пор. Умели предки воодушевить бойца на подвиги.
В землянке нас встречали товарищи, принявшиеся нас поздравлять. По этому поводу капитан вдруг вытащил из своих вещей красивую бутылку из темного стекла.
— Вот, берег на всякий случай, похоже, он наступил. Федя? — ротный поднял бутылку, а бывший сиделец, ныне один из немногих, кто показал себя в последних боях отчаянным бойцом, подставил быстренько кружки в рядок. У ротного была заныкана бутылка отличного французского коньяка, и, мы разлив на всех в блиндаже благородный напиток, молча выпили.
— Спасибо, товарищ капитан, — чуть не хором произнесли все присутствовавшие. Нас здесь было восемь человек, остальные, кто был легче ранен, заняли землянки на берегу. До нас тут квартировали двое суток новоприбывшие с восточного берега, а сейчас они в городе, траншеи роют да с фрицами перестреливаются.
Выйдя подышать и покурить, я все думал, как бы грохнуть «кукурузника», это же настоящий враг народа, таких расстрельных списков, как у него, не было ни у кого. Куря, я вдруг заметил на пристани, что была тут совсем рядом, как грузились на небольшой катерок трое явно командиров. Заинтересовавшись, стал смотреть внимательнее.
«О, это же Хрущ!» — Один из троих имел уж больно запоминающуюся внешность, тем более он стоял без фуражки. То, что произошло дальше, можно было назвать только Рукой Господа. Катерок, приняв балласт в виде трех командиров, начал маневрировать и разворачиваться. Пыхтя и насилуя изношенную машину, он успел отойти буквально метров на тридцать, когда с юга-запада, из города, вынырнули два «лаптежника».
— Твою мать! — проговорил я. Одна бомба рванула в десятке метров от катера, зато вторая… — Примите мои соболезнования, товарищи, в связи со скоропостижной смертью товарища предателя Никиты Сергеевича.
