Мои лейтенанты, что участвовали в памятном походе Фрундсберга на Рим, погибли все до одного. Точнее, двое погибли, а Петер Трауб подхватил сифилис и благополучно загнулся. Адам при особе Каспара Фрундсберга, стал важный и слишком высоко летает. Его в армии давненько не видели. Конрад Бемельберг — в строю. Кабан в его полку гауптманом.
Вот такой расклад, как говорят картежники.
Армия — мой дом родной, как не крути.
Попал в полковой лагерь, и уютом пахнуло: пот, грязюка, вонизм выгребных ям, материальная ругань, незатейливые подколки — все мое, родное. История вернулась на круги своя, а точнее завершила очередной виток спирали. И я вновь оказался на том же месте, откуда начинал дюжину лет назад, только повыше.
Еще бы! Теперь-то я «умелый солдат», как минимум, а тогда был кусок коровьего помета на штанине старших товарищей.
Я изменился, и все вокруг.
Нет-нет, не подумайте, шуточки и песенки остались прежними. Как прежде маршировали на плацу ландскнехты, как прежде надрывались капралы и сыпались удары фельдфебельских алебард на бестолковые спины новобранцев. А вот лиц знакомых почти не увидишь. И знакомый швабский говор нынче то и дело разбавляется чем угодно, от саксонского наречия, до голландского, чего в тяжелой пехоте раньше и представить нельзя было.
Одежка осталась самой яркой, но рукава теперь шириной с Ла-Манш, что я уже писал, штаны — не штаны теперь, а штанищщи, мордатые же ботинки пропали, уступив место гораздо более скромным туфлям с узким квадратным носом.
Мой доспех — роскошная вещь — весь в мелком рифлении с благородной полусферой кирасы, вызвал завистливой цоканье и причмокивание.
Я было задрал нос, но очень быстро понял, что зависть эта имела природу восхищения перед настоящим антикварным шедевром. Больше никто не стремился ходить на войну в рифленой стали, кроме разнообразных ретроградов, или стильных модников.
А все мушкеты.
В бытность мою, частые ребра замечательно отражали удары клинков и пик, делая ненужным увеличивать толщину пластин. Теперь же тяжелая пуля легко застревала в рифлении и выворачивала лучшие латы наизнанку вместе с владельцем.
Новые германские доспехи все были гладкие с остроконечными тапулями[89] на кирасах. Итальянцы все сплошь принялись сменять пузатые свои латы на яйцевидные конструкции с осиными талиями, тоже гладкие. В армии отныне правил царь Рикошет!
Наклонные листы, причем кирасы в центре доходили до пяти миллиметров, то есть, тьфу, одной пятой дюйма. Я таких толщин ранее и вообразить не мог, нахрена?! А рыцарские шлемы? Весом в полнаковальни?
Да-а-а. Эпоха мечей уходила стремительно.
— Это ничего, — утешил Кабан, поностальгировав над моей кирасой, — мы ж не с французами воевать идем, с турками, а откуда у турок мушкеты? От легкой пули защитит, не бзди!
Да я как-то и не бздел. После счастливого изъятия моей персоны из Антверпена, я даже не знал чего вообще теперь можно бояться. Отбоялся.
Когда мы добрались до лагеря, начались неожиданные встречи.
Первым я встретил, кого бы вы подумали? Моего крестного отца — оберста Конрада Бемельберга, в точности разыгравшего антверпенскую пантомиму Эриха на тему насестки с непомерным яйцом в яйцекладке, или беспросветно какающей мышки. Отзвучали «эй-ге-го», отхлопали чечетку ладони на спинах, вытерлись сопли и слюни с бород, после чего Конрад буркнул:
— И что мне с тобой делать? В фанляйне Эриха рядовым оставить? Позорище! С другой стороны, свободного фанляйна по твоему званию у меня нету. — Он сильно задумался, теребя совсем уже сивую бороду: — Ладно! Зато роты есть свободные! Мы тебя с учетом потери квалификации с понижением зачислим в ротмистры! Будешь служить пока суть да дело в кабанячьем фанляйне, во! Ну, иди сюда, я на тебя погляжу, или пойдем выпьем вообще?
Закономерность и ожидаемость предложения вовсе не подвергли инфляции его приятство. Тем более, что в кантине меня ждала еще одна неожиданная встреча.
За столом сидел, мусолил кружку и что-то писал в книжечке, пользуясь утренним светом, мой любезный друг, собутыльник, товарищ и наставник — Адам Райсснер!!!
— Твою мать! — Только и сумел сказать ваш покорный. — Твою-то мать так! Конрад, что же ты молчал?!
Пока я распинался и придумывал, как ловчее приступить к телу тыщщу лет невиданного задушевника, тело услышало, подняло голову, сыграло ртом и глазами в какающую мышку, после чего мы вознамерились лихо перемахнуть стол, в результате оба попрали его ботинками и принялись обниматься, разнообразно ругаясь и подвывая.
От радости, конечно, а вы как думали?
— Адам, м-мать, ты откуда здесь? — затянул я обычную песенку после долгой разлуки.
— Ты думал я пропущу такое модное собрание?! Сливки общества со всей Европы, а я в стороне, да? Хренушки! — его пальцы очень по-фрундсберговски сплясали перед моим носом танец «нет-нет-нет». — Ты то сам, какими судьбами?
