— Пауль, слушай меня внимательно! — сказал Адам, похитив из хмельных объятий одной девицы и шумного угара буйного общества служителей разнообразных муз.
— Адам, я весь внимание, — ответил я, хотя, на самом деле, внимание моё было далеко-далеко.
— Пауль, это серьезно! Слушай!
— Брось, я же сказал, что слушаю, — ответил я, пока любезный друг буксировал меня на балкончик — мы выпивали в доме… а в чьем же доме мы выпивали?
— Пауль, — зашептал он, невольно напомнив схожую ситуацию в венецианском пьяццо сеньора Джованьоло, — Пауль, твой ваятель питает к тебе влечение самого нездорового, низменного свойства!
— Чего питает? Выражайся яснее, я не вполне адекватен…
— Ч-ч-чёрт, вижу! Над тобою потешается вся ваша разудалая братия, скоро это будет самый популярный анекдот во Флоренции! Я, если ты не понял, говорю о позировании у этого… этого, в общем у Микеле Реджио!
— Погоди, Адам, я за тобой не поспеваю, — сказал я, облокотившись на скрипнувшие перила, нависавшие над темнеющим в ночи садиком. — О чём ты, при чём тут Микеле?
— Да при том, что Микеле твой — обычный гомосексуалист! Педерастическая блядь, если так понятнее солдатскому уху! Это все знают и не устают ржать у тебя за спиной!
— А что такое „гомосексуалист“? — спросил я с круглыми глазами, решив косить под психа. Честно говоря, тогда я думал, что Адам испытывает внезапную пьяную зависть моей неожиданной популярности, а кроме того, срочно хотел вернуться под ласковое крылышко моей… как же её звали?
Словом, Адам раздражал, и от него требовалось срочно избавиться. Получилось вполне. Он сделал яростные глаза и окаменел подбородком. Помолчал секунд пять, напитывая воздух ощутимыми флюидами злости, потом смачно плюнул на деревья и очистил балкон, бросив через плечо:
— Я тебя, полудурка, предупредил! — сказал и ушел выпивать, совращая попутно очередную мадемуазель. Я тоже ушел и занялся примерно тем же. Не забывая наблюдать, как Челлини бесится при виде своей бывшей пассии Пантасилеи на коленях Луиджи Пульчи — его бывшего приятеля, с которым они рассорились, из-за „сказанной беспутной Пантасилеи“.
Надо сказать, что Пульчи приобрел великолепного вороного иноходца небывалой стати и резвости, чем хвастался непрерывно, заткнув за пояс даже признанного чемпиона в этой дисциплине — Бенвенуто.
С Луиджи припёрся его кузен по имени Бьякака, (наградили же родители имечком) — богатый молодой хлыщ в парчовом дублете и расшитых золотыми виноградными лозами чулках; даже пряжки на ботинках были не позолоченные, а золотые, о чём он непрерывно всем рассказывал. И эфес шпаги был усыпан жемчугами и стоил как две, нет, как три хорошие лошади. А одна пуговица была дороже чем всё платье вон той деревенщины.
В общем, парочка эта вела себя отвратительно, непрерывно всех задирала, явно напрашиваясь на драку. Драка, что удивительно, в этот день так и не состоялась.
Что-то я отвлекся, pardon, enschuldigen sie mir, bitte и все такое. Очень не хочется, но нужно переходить к главной канве моего повествования.
Утром, после очаровательного фехтовального этюда в школе сеньора Тассо, я расстался с Адамом и Бенвенуто и ушёл позировать Микеле, отметив где-то на краю сознания, что оба приятеля удаляются вместе, о чём-то шепчась и непрерывно поглядывая мне в след.
Настроение было отличное. Ласковое осеннее солнышко заливало нежарким светом флорентийские улочки, казавшиеся такими родными и знакомыми. За спиной скрывались один за другим украшенные фасады и высокие крыши домов. Из труб поднимался дымок, а из дверей неслись вкусные запахи позднего завтрака. Хмель выветрился вместе с трудовым потом, я наслаждался молодой свободой и силой, кипящей в каждой клеточке тела.
В таком приподнятом настроении ваш скромный повествователь заявился в мастерскую Реджио, который встретил меня нежным дружеским объятием, троекратно облобызав щеки. Я прошёл в рабочую залу, где стал привычно раздеваться, слушая в пол-уха какую-то веселую чепуху, которую нёс Микеле.
Когда я стоял в центре, приняв очередную „героическую“ позу, он подошёл чтобы что-то поправить, ну вы понимаете, бедро ниже, голову выше и всё такое прочее. А потом, рука его начала поглаживать мою спину, другая же опустилась на плечо. Я почувствовал, что длинные пальцы с идеально отполированными ногтями нервно подрагивают, а в ухо впилось его жаркое дыхание.
— Милый мой рыцарь, как я долго ждал… наконец-то мы одни, вдали от всех твоих докучливых друзей и развратных девок! Я подарю тебе сегодня настоящую любовь, которая сравнима только с моим искусством, милый мой… — жадное поглаживание теперь ощущалось прямо на ягодицах, сиречь на моей обнаженной жопе.
Жопе?!
Наваждение и какая-то одурь, мигом слетели, а в голове молнией пронеслись вчерашние слова Адама, перешептывания Челлини и косые взгляды его приятелей. В глазах знакомо забагровело.
— Ну с-с-с-с-сука, — зашипел я не хуже рассерженной гадюки, стряхнув ищущие руки Реджио, и развернулся к нему грудь в грудь, cor a cor, так сказать.
