— Я мыслю, — молвил ваш скромный повествователь, подтягивая карту к себе, — пока налицо пауза, надо ударить туда, откуда французы грозят нашему флангу. Лучше всего по значимому schwerpunkt. Вот отсюда, — я ткнул рукоять двузубой вилки в надпись «Прованс», — легко можно выдвинуть войска прямо на наши коммуникации в Италии. Значит бить надо вот сюда, — вилка переместилась к Марселю, — крупный порт, дорожная развязка и сильная крепость. Отобьем его, и фланг в безопасности. Стратегически. — Сказал я и замолчал, лихорадочно соображая, стоило ли так развернуто выступать. Не лучше ли было отделаться стандартным набором старательного солдафона в нешироком диапазоне от «громить врага, где прикажут» до «последней капли крови»?
Георг очень долго и внимательно меня разглядывал. Адам тоже. Потом шеф нарушил молчание:
— Стра-ате-еги-иче-ески-и? Глубоко копаете, юноша. Глубоко. Интересно, у Бемельберга в отряде все такие умные, или только те, кому двойное жалование полагается?
Я хмыкнул, а Райсснер пнул меня под столом, в знак одобрения, не иначе.
— Что, Адам, смена-то подрастает? Налей… ага, ну, за смену! У-у-у-х! Крепкое дерьмо! — Фрундсберг влил в свою бездонную глотку содержимое целого бокала и знаками указал на поднос, где высились горы сыров да копченых свиных ребрышек, знаками приглашая закусывать. Мы закусили, а как иначе? Spiritum страшно обжигал глотку. Зато потом, раскаленная волна катилась вниз и взрывалась в желудке, рождая маленькую сверхновую звезду!
Мне было хорошо и уютно. Я первый раз за месяц сидел под крышей нормального дома в безопасности, а по жилам разливалось заемное алкогольное тепло. Здорово было развалиться в кресле, слушая гудение пламени в камине и разглагольствования Фрундсберга, изредка прерываемые меткими замечаниями его секретаря.
Ваш скромный повествователь ранее не сиживал за одним столом с «отцом ландскнехтов» и теперь впитывал впечатления. Этого немолодого, крепко битого жизнью человека стоило любить и стоило им восхищаться. Я все больше понимал, отчего солдаты не чаяли в нем души. Настоящий вождь, он излучал силу и энергию, за ним хотелось идти в бой, его хотелось слушать, даже если он и не говорил ничего важного, а просто хвастался, как сейчас. Хотя, скажем честно, ему было чем хвастаться.
— Послушай, Пауль, мой мальчик, кстати, тебе сколько лет?
— Двадцать один.
— Я в твоем возрасте уже водил в бой армии! Отец вложил в руки меч, когда мне было восемнадцать. Помню, как мы ходили громить Албрехта Баварца в 1492! Эх, весело было служить под знаменами кайзера Макса!
— Вы бы лучше вспомнили Швабскую войну под знаменами того же Макса, — подал голос Адам. Надо сказать, голос был исполнен плохо скрываемого ехидства.
— Молчи, дурак! Ты тогда даже дрочить не умел! А я ходил на швейцарцев и был на берегу Боденского озера! Тебя бы туда… Зато тем же годом мы отлично отметились в Италии! И погромили потом мятежных баварцев! Ну, давайте теперь за молодость! Чтобы было, что вспомнить в старости! Эх, Адам, наполни кубки заново! Что еще сказать? Следующий поход был у меня в 1509 году, когда войска Лиги[53] били венецианцев. И хорошо же мы им всыпали!
— А что толку? Венецианцы все равно потом купили Папу, а потом и французов.
— Купили… проклятые торгаши! Но воевали славно! После штурма Пьяченцы и особенно защиты Вероны я стал знаменит! А виктория при Болонье в 1510 году от Рождества Христова — та вообще прославила германских ландскнехтов на весь мир! И их вел тогда я!
— Зато ни при Равенне ни при Наварре вас не было. Помните, когда мы нанимались к французам против испанцев?
— Как не помнить. «Счастливым Габсбургам»[54] тогда приходилось больше воевать, не то что сейчас, когда стараниями благословенного королевского пениса Филиппа Красивого мы с Испанией стали одной страною.[55] А вот в 1512 настал мой звездный час! Колонна, Пескара, Кордоба тогда впервые соединились и с невероятной доблестью разгромили Венецию!
— Шеф, неловко вас перебивать, но это было в 1513 году.
— Неужели?! А ведь точно…
— Точно. 7 октября 1513 года при Винченце. Вы навербовали шесть тысяч ландскнехтов в свой полк и привели их в Италию.
— Тебе виднее, ты же записи ведешь.
Георг вскочил с кресла и принялся возбужденно расхаживать по кабинету. Правильнее сказать «расковыливать», так как он отчаянно хромал.
— В 1519 я получил под команду все войска швабского союза! И в двух походах разгромил Ульриха Вюртемебгского! Это, Адам, ты уже лично наблюдал. Ты же тогда, кажется, поступил на службу?
— Верно, это был мой первый военный опыт.
— А как мы погуляли в Пикардии в прошлом году? А?
— Погуляли, на мой вкус, не слишком удачно, Георг. Из Пикардии пришлось уйти, как мы все хорошо знаем.
— Уйти, много ты понимаешь! Да за это время мы столько раз били Франца, что подобная ретирада стоит трех удачных наступлений!
— Может и так, зато для дела мы ничего не приобрели.
— А как же слава?
— Разве что только её.
— Скажешь тоже: «разве». Это, черт дери, не мало! Такая слава дорогого стоит!
— М-м-м-м, — растянул Адам с сомнением, на что Фрундсберг зло отозвался:
