— Так. Есть ощущение, что меня уже наказывают за самонадеянность, но мне уже не повезло в том, что я музыкант и солдат, поэтому, возможно, удача повернется ко мне лицом. Музыка, — продолжал Гитарист, и голос переполняла нежность, — именно она раз за разом говорит мне, что Бог есть и Он заботится о людях. Почему, по-твоему, ее играют в церквях?
— Я знаю, почему ее играют в церквях, — сухо ответил Алессандро.
— Музыка не от разума. Музыку нельзя потрогать. Так что же это? Почему механические вариации ритма и высоты тона говорят на языке сердца? Как может быть песня такой прекрасной? Почему она укрепляет желание верить… даже если я едва свожу концы с концами?
— А быть солдатом?
— У этой войны, Алессандро, если одно достоинство, и то относительное: она учит соотношению между риском и надеждой.
— Ты учишься рисковать и имеешь дерзость верить, что однажды поплывешь, как облако.
— Если бы не музыка, — сказал Гитарист, — я бы поверил, что любовь смертна. Если бы я не был солдатом, не научился бы держаться, невзирая на обстоятельства. — Он глубоко вдохнул. — Что ж, все это хорошо, но правда в другом: я не хочу, чтобы меня убили до того, как я увижу своего сына.
Эвридика и Микроскоп перекидывались футбольным мячом на внутреннем дворе. Всегда неуклюжий, Эвридика слишком низко опустил мысок, а чтобы компенсировать это, слишком высоко поднял ногу. В итоге мяч взлетел в воздух. Все наблюдали, как он несется вверх, к облакам, надеясь, что он не перелетит через стену. И все же он перелетел и был уже метрах в пяти от стены, когда ветер отбросил его назад, в пространство внутреннего двора. Мяч ударился о низкую стену, отскочил и остановился на дорожке, которая шла по периметру заросшей травой крыши Колокольни.
Все пристально наблюдали за мячом. «Хороший мяч», — вырвалось у кого-то. Половина солдат, которые сидели, привалившись к стене, поднялись, чтобы посмотреть за развитием событий. Алессандро и Гитарист остались сидеть: им и так все было видно.
— Я его туда забросил. — Эвридика двинулся к стене.
— Не надо туда лезть, — предупредил Гварилья, когда Эвридика взялся за скобу, чтобы забраться на стену.
— Почему? — спросил Эвридика, он все еще был новичком.
— Мяч на дорожке, — ответил Гварилья. — Дорожка пристрелена.
— Но если я быстро, ползком, просто схвачу мяч и отползу назад, они не успеют выстрелить.
— Я бы не стал этого делать, — поддержал Гварилью Бьондо.
— Но у нас нет другого мяча, — упорствовал Эвридика.
— Пусть его достанет Микроскоп, — крикнул Гитарист.
— Да пошел ты, — откликнулся Микроскоп, которого уже тошнило от того, что из-за миниатюрности его все считают невидимым. — Почему бы тебе самому его не достать?
— Я его туда не забрасывал, и я не пигмей.
— Тогда и не лезь с советами, — огрызнулся Микроскоп.
Эвридика уже поднялся на заросшую травой крышу.
— Стой! — крикнул Гварилья. Алессандро и Гитарист поднялись. — Спускайся. Подожди до наступления темноты. Не надо сейчас. Мяч того не стоит.
Но Эвридика, вжимаясь в траву, уже полз к мячу. Остановился, оглянулся.
— Тут так красиво. И мне надо лишь протянуть руку.
Алессандро подошел к стене, крикнул со злостью:
— Эвридика, не дури! Немедленно возвращайся.
Несколько секунд Эвридика не шевелился. Повернул голову, посмотрел на свое тело, будто оно принадлежит не ему. Как смотрели на него другие солдаты.
— Ладно. Заберу позже.
Все вздохнули с облегчением, но тут же по причине, которая так и осталась загадкой, может, потому, что мяч был совсем близко, может, потому, что все на него смотрели, может, потому, что с тех пор, как он сюда прибыл, еще никто не погиб, а может, он просто забыл, где находится, и решил, что по-прежнему в школе, Эвридика протянул руку, чтобы достать мяч.
И при этом поднял голову. Солдаты в cortile замерли, надеясь, что импульсивность Эвридики послужит ему ангелом-хранителем, но, прежде чем рука коснулась мяча и покатила его назад, голова дернулась, а в следующее мгновение правая рука взлетела в воздух, потащив за собой тело. Он перевернулся и упал со стены во внутренний двор. Да так и остался лежать.
Они уже научились узнавать смерть с первого взгляда, поэтому молча стояли, глядя на Эвридику. А над ними неслись на юг молчаливые облака.
